Жил-был хриштьянин. У него один сын. А на улице живет фармазон-учитель. Он учит тридцать два ученика. Тридцать два ученика мудренее его, поэтому он их отдает родителям. И вжял этого учить. Несколько дней проучил этого сына. Зовут его Иван. Он мудренее вшех выучился. Старый каждый день ходит, просит сына. Каждый день он не отдает его. «Он еще онну строчку не знает», — говурит он. Один раз приходит старый. Он говурит: «Завтра дам. Ходь недоучен на онну строчку». Старык отвечает: «Пусть недоучил, пусть на меня помучится, меня хоть живой-трепущей птичкой покормит». Старый уходит домой. Позади него он его [сына] посадил в тюрьму.
Ночь настала. Он обернулся мушкой из тюрьмы, шкребся, вишел из тюрьмы. И приходит к отцу. «Ну, — говурит, — отец, меня завтра проси. Он, — говурит, — скажет: „Я завтра дам“, а ты не отступай. Он вытащил носовой платок и рассыпает из платка тридцать тры клубочка. Они покатятся под порог, эти клубочки, — вше как один, вше парные. Он, — говурит, — скажет: „Вот твой сын в клубочках-ти есть — узнувай да бери“. Ты смотры: как они покатятся, эти клубочки, один станет на ребро немного — и ти хвати этот клубочек и говори, что „не дам“. Он станет тебя целовать, миловать, скажет: „До утра ослободи, я чибе завтра дам“. Ну, не давай меня». — «Ланно, — говурит, — дитятко мое, я не дам». Зиачит, этот парень в тюрьму опять пошел.
Утро стало, старик приходит к этому учителю, просит сына — он не отдает. Витащил свой платок, рассыпал из платка тридцать тры клубка, покатились вше, как один. «Узнувай, — говурит, — твой сын агде есть?» Старый замечает: один немножко на ребрушко стал. Старый вжял его в карман: «Не дам, — говурит. Вот мой сын». Он его стал цаловать, миловать. «До утра, — говурит, — оставляй». Старый оставил до утра.
Опеть ночь настает, другая, опеть же из тюрьмы шкребся, шкребся этот парень — выходит. Опеть приходит родителям. «Ну, — говурит, — тятенька, меня завтра возьми». — «Ланно, дитятко, вожьму». — «Зайдешь, — говурит, — будешь просить меня — он, — говурит, — скажет: „Пойдем на улицу“. Отойдите на онно крыльцо, и будет стоять тридцать тры молодца — вше как один. Он скажет: „Узнувай: твой сын этта есть?“ Ты стой, примечай: с левой стороны трэччий человек левой бровью немножко дернет — ти его и возьми. Это буду я. Если хочешь ти меня смотреть, то меня не отдавай больше». — «Ланно, — говурит, — дитятко, не дам». И опять в тюрьму ушел.
Утро стало. Старык идет учителю-то. Пришел. «Выйдем, — говурит, — на улицу». Значит, вшили. Заднем крыльце стоит тридцать три молодца. «Ну, — говурит, — узнувай: этта есть твой сын — возьми». Старык смо́трэть: стоит с левой стороны трэччий человек, левой бровью передернул. Он его вжял. «Вот, — говурит, — мой сын, его я вожьму». Опеть стал учитель цаловать, миловать старика: «До утра оставь». Старык опеть оставил до утра. Трэччья ночь настала. И опеть мушкой обернулся да стал скребтиться из тюрьму. Пришел родителям. «Ну-ка, — говурит, — очес, меня завтра вожьми; посленний день. Если завтра не возьмете, он меня изведет. Он, — говурит, — тебя виведет на улицу, и станет стоять тридцать три лошади — вше обузданные, оседланные, как онна лошадь. Он скажет: „Узнувай: агде есть твой сын?“ Ти стой, примечай: с правой стороны трэччья́ лошадь правой копытой дернет. Ти вожьми его, говури, что „этот мой сын“. Больше не отдавай меня учителю: если отдашь, больше меня не увидишь. Может, меня возьмэшь, шядешь на лошадь — узду скинь». — «Ланно, — говурит, — дитятко, вожьму, больше не дам».
Утро настанет. Приходит учителю старык, просит сына. Он говурит: «Выйдем па улицу». Вшили на улицу: стоят тридцать три лошади, все обузданные, все оседланные, как онна — как сын говурел, так и есть. «Узнувай: агде есть твой сын?» Старык смотрит, примечает: с правой стороны трэччья лошадь правой копытой дернула. Старык бэрэт эту лошадь. «Это, — говурит, — мой сын, я не дам больше». — «Ну, — говурит, — вожьми». Отдал лошадь старику. Старык шял на лошадь, но узду не снял, едет шибе с уздой. Недалеко переди сидит ворон на дубу. Слетел ворон, у старыка голову снял и сам на лошадь шял. Он и есть учитель. Ну и шпарит лошадь уздой-то. До тех пор обешшилел лошадь, до пены дошла. И прияхал домой да и повешил за кэнтос, чтобы лошадь удавилась, и сам едва домой вошел: обешшилился. Он только вошел — жена вышла на улицу. Увидела: эта лошадь вешится за кэнтос, давится. Да и роздернула кэнтос, развязала лошадь. Тут увидела: лошадь уже убежала. Пришла домой. Да про шибя и говурит: «Хочь устал, но зачем скотину так удавляешь?» Она не знает, что он изводит кого. Он услышал это слово ее и сказал: «Дэ, съела», — да вискочил на улицу и поганил лошадь.
Обернулся вороном; а тот увидел его, парень-то, — ястребом обернулся, да и полетели: ворон ястреба поганил. Летят через один город. Над речкой нянька-мамка царские воду черпают. Этот ястреб обернулся перстенем и упал в ковшик к нянькам-мамкам-ти. А ворон сял над речкой. Нянька-мамка принешли перстень царской дочери. Она надела правый ожик — как раз. Этот ворон (фармазон-то учитель-то он и есть) развернулся человеком, в концовую юрточку к старушке онной пришел.
И написал этой сарской дочери записку, учитель-то этот: «Я давным-давно на корабле бегал и утупил перстень на этой реке. Мне, — говурит, — пришлите этот перчень». Она его не дает. Он у ней днем на руке — на ноччью муж у ней. Он ей говурит, этот перштэнь, Иван-от: «Ти не давай, как раз завтра у цара будёт вечер. Вше соберутся у цара на вечер. Этого фармазона тоже позови на вечер». Приглашат на вечер этого фармазона. Он, бессовестной, пожаловался цару на дочерь: «Я давным-давно на корабле бегал и утупил перстень на этой реке; няньки-мамки черпнули ковшом — принешли вашей дочери, и она мине не отдает».
Она надела на правый ожик как раз этот перстень. Ноччью легла — перстень очутился человеком и стал ей наказывать, он говурит: «Давно бул мой учитель, я выучился мудренее его, и он меня изводит. Завтра будет у цара вечорка. Он пригласит этого фармазона тоже. Очес тебя позовет. Ти с первого посла не ходи, и другой посол еще пошлет по тебе — ты не ходи, трэччего посла пошлет — ти разозлись и со злом пойди туда. Так, как будешь виходить, они будут сидеть выпивать за столом. Так и снимай перчень и бросай прямо под стол, а не на стол. Он рассыпется на мелкие жемчуги по полу, три жемчужки покатятся к твоим ногам-чи. Приступи их и стой. Этот фармазон не посовештится, что компания сидит, и обернется вороном, и станет клевать эти жемчужки. А ти не отступай, так и стой на трех жемчужиньках. Он вшех выклюет и закричит: „Ку-куру! Избул ворога!“ Ти тогда одерни ногу — увидишь, чего будет».
Значит, утром стали. День настал. Сар посылает посла по дочери — она не пошла. Другого послал посла — она не пошла. Трэччий раз посылает — она пошла с большим злом и понесла перстень. Прамо заходит: они випивают сидят вше за столом. Она прамо брошает ему под стол перчень: «Если ваш-да, вожьмите!» Рассыпался перчень на мелкие жемчуги. Покатились тры жемчужины ей к ногам. Она наступила. Фармазон обернулся вороном и стал клевать по вшему полу. И вшех виклевал до онной. Зарэвел: «Куруку, избул ворога!» И шял на окно. Она отдернула ногу, где було тры жемчужинки, — вишол добрый молодец. И схватился с окна ворона и шею вивернул. «Така твоя мать, не ти меня избула, — говурит, — а я тебя избул».
И тут же женился на этой дочеры. Столовали, пировали двенадцать суток без пробуду.
(Зап. от Шкулевой А. Н. Полярное. 7.IV.46. Запись Н. А. Габышева)
Памятники русского фольклора. Фольклор Русского Устья. Отв. ред. С. Н. Азбелев, Н. А. Мещерский. Ленинград, 1986.