В некотором сарстве, некотором гошударштве жил-бул хришьянин. У него ешь три сына. Самому младшему [имя] Иван-дурак. Сказал [однажды] к нему отес: «Я помру, и три дня приходиче мне на могилу. Первую приде́т старший, вторую — стренний, треттюю — Иван-дурак, меньшо́й». С той же ночи отес помер. Похоронили его. Ну, вечер настал, надо старшему идти. Старший сказал: «Он мне кого, ме́рт[в]ый, даст? Я не по́йду».
Надо стреннему [идти]. Стренний тожо говорит: «Он мне кого даст, ме́ртвый? Я не пойду». Меньшёй сказал, Иван-дурак: «Ну, я пойду!» [...]. Видит: отес из могилы вишел. «Старшей сын, ты?» — «Нет». — «Стренний сын, ты?» — «Тоже нет». — «Иван-дурак, ты?» — «Я», — гот Иван-дурак. «Чего брачча говорат?» — «Брачча говорат, сто „он мне, ме́ртвый, кого дас?“» — «Ну ладно», — сказал отец. Швырнул-гаркнул молодеским покриком, богатырьским пошвистом: «Где моя лошачь?!»
Конь бежит — жемля дрожит, из но́рок пиль столбом, иж ... го́ловни вылетают, и перед Иваном-дураком как [в]копана стала. В онно ушко́ влез — напилса, наелса, из другого вилез — из ко́ску [в] ко́ску до приливного мосту — утром зору посмотрэчь.
Вжал лошачь погладил... по желе́ным лугам [отпустил гулять] и скажал: «Ковда спрошю, будь готова». Пришел домой, брачча его спрашивают: «Чего дал очес?» — «Ничего не дал», — гот.
На вторую ночь стреннему надо идти. Ну, Иван-дурак говорит:
— Пора твоя, идти чебе!
— Он мне ме́ртвый кого дас?
— Раз не идешь, я пойду, — Иван-дурак сказал. Пошел Иван-дурак на могилу. Видит: шидит очес на могиле. Спрашиват очес его:
— Стренний сын, ты?
— Нет, — гот Иван-дурак. — Я, Иван-дурак.
— А чего, — гот очес, — стренний сын [не пришел]?
— Он говорит, сто «ме́ртвый мне кого дас?» — гот Иван; сам швыркнул-гаркнул молодеским покриком, богатырьским пошвистом: «Где моя лошачь?!» Конь бежит — жемля дрожит, из норок пиль столбом, из… го́ловни вилётают. И стала лошадь перед Иваном-дураком как [в]копанная. Онно ушко влез — напилса, наелса, из другого вилез — стал из коску [в] коску до приливного мосту — утром зору посмотречь. (Будто такой штал он крашивой).
Очес тоже из могилы вы́шел и сказал: «Иван-дурак, ты?» — «Я», — сказал он; сам швыркнул-гаркнул молодеским посвиштом, богатырьским пошвиштом: «Где мой Шивко-бурко?» Конь бежит — жемля дрожит, из норок пыль столбом, из … головни вылётывают.
Приходит домой — браччя спрашивают;
— Кого очес [дал]?
— Никого, — сказал он.
Несколько врэмо прожили, приходит веш[ть], что у цара ешь дочь по имени звать Принцеза, [и] cap повешил двенацать венцо́х. «Охто́ эчи двенадцать венцох перескочит, то мою дочь, — говорит cap, — отдаю замуж».
Сар послал по вшем сарствам, по вшем королевствам [бумагу]: «И хто би да не перескокнул эти венцы — хоть бенной, хоть богатой — ше ровно́, дот1 даю замуж». Ну, вше съежаютса сари-короли и шильные-могучие богатыри, [но] нехто не могут перескокнучь. Друг об онно пору эти брачча наража́тса стали — посмотречь этот город. Ну, Иван-дурак сказал: «Возьмите меня с собой, брачча?» Они его хватили с печки, сдёрнули, давай драчь: «Ты бенный, худой, ешли чебя cap услышит, то скажнит, свешит, и к нам [в] глазах не увидечь». Они уехали, его брошили.
Он [Иван] сказал [своим] невескам: «Дайче мне каку-нибучь фуражку? Я пойду с го́ра за грибами, можечь, там каку-нибучь грибы нарву». Сам за́ лес завернулса, швыркнул-гаркнул молодеским пошвиштом, богатырьским покриком: «Где моя конь?» Конь бежит — земля дрожит, из норок пиль столбом, из ... головни вылётывают, и перед Иваном-дураком стала как [в]копанная. [В] онно ушько влез — напился, наелса, из другого вилез — такой стал молодес — из коску [в] коску до проливного мосту — утрену зору посмотречь.
Стал коня седлачь. Клал он потнички на потнички, шверх ковричек шедёлочко черкасскоё, подчагивал двенадцать подпруг шелкових, шелкоо разного, шелкоо шумечинского.2 Шелк не рве́тса, булат не гнётса — не для красоты, а для богатырской крепошти.
Как яхал — шразу шесь венсов перескочил и [в] онну минуту ускакал, нехто́ его ни видал. Прияхал [к] своей фуражьке, лошачь отпушьтил: «Ходи, моя лошачь, ходи по зеле́ным лугам и, когды спрошю, бучь готова!»
Самие плохиэ грибы на́рвал и прино́с домой. Невеш[т]ки стали ругаться, сто плохие грибы на́рвал да принёс. Он к ним отвечает: «Невески, невески, грибы нарви́, дак и то не угуди!»
Брачча прияхали — стал он их спрашивать: «Хто перескокнул?» Они сказали: «Кокой-то богатырь перескокнул, не знаем, какой».
На второй день тоже поехали эти же ребяты, эти же двое. Иван-дурак сказал: «Вожмите миня с собой?» Ш пе́чи схвачили и давай его тоже драчь: «Только пускай cap услышит — скажнить, свешить велит, к нам глазах не увидеть!» — сказали брачча.
Брошили [его], уехали. Он к ним, невескам, сказал: «Дайче каку-нибучь фуражку? Я тоже пойду [с] гори за грибами». А сам за́ лес завернулса, швиркнул-гаркнул молодеским покриком, богатырским пошвиштом. Конь бижит — земля дрожит, из норок пиль столбом, из … головни вылётывают.
«Где моя лошачь?» Разбежалашь лошачь, перед ним как [в]копанная. [В] онно ушько влез — напилса, наелса, из другого вилез — такой стал молодес — из коску [в] коску до приливного мосту — утром зору посмотречь.
Стал коня шеллачь. Клал он потнички на потнички, сверх ковричёк седёлочка черкасского, подчагивал он двенадцать подпруг шелкових, шелка разного, шелка шемичинского. Шелк не рветса, булат не гнётса — не для красоты, а для богатырской крепошчи.
Как яхал — сразу дёвячь венцо́х перескокпул и онну минуту ускакал, нёхто его ни видал.
Прияхал свой фуражке — лошачь отпуштил: «Ходи, моя лошачь, по зеленым лугам, когды спрошю, бучь готова!»
Самие гадские гриби на́рвал и принес невескам. Невески стали ругаться, сто плохие грибы на́рвал. Он к нима́ отвесаэт: «Невески, невески, грибы нарви — дак и то ни угоди».
Брачча прияхали — спрашивать стал: «Хто перескакнул эчи венсы́?» — «Не знаэм, — гот, — какой-то богатырь перескакнул — и онну минуту перескакнул, нехто́ не увидал».
На тречий день стали — тоже брачча поехали. Ну, Иван-дурак скажал: «Возьмиче меня с собой?» С печки ждернули, схвачили, давай драчь: «Только cap услышит — скажнить велит и к нам [в] глазах не смотречь».
Когда они уяхали, он сказал невескам: «Дайче мне какую-пибучь фуражку? Я пойду с гора за грибами. Может, к вам каку-нибучь грибы нарву».
Сам за́ лес завернулса, сам швыр[к]нул-гаркнул молодеским покриком, богатырским пошвистом: «Где-й мой Шивко-бурко (его ронной конь)?» Конь бежит — жемдя дрожит, из роту пламя пущено. Разбежалась лошадь перед Иваном-дураком — как копаная. Онно ушько влез — напилса, наелса, из другого вилез — обулса, оделса. Такой стал молодос — из коску [в] коску до проливного мосту — утром зору посмотречь. Стал коня шеллачь: клал он потнички на потнички, коврички на коврички — сверх ковричок седёлочка черкасская, подчагивал двенасать подпруг шелкових, шелкова ражного, шелкова ражного, шелкова шемигинского. Шелк не рветша, булат не гнётша — ради богатыршкой крепошьти. Шял на коня, коня плеччу поштягнул. Конь его рашшердяэтса, от жемли отделяэтса — ниже облака ходячего, ва́ше дерева стоячего. Сразу двенадцать венцо́х перескакнул, и у Прынцезы вилетел перштень [в] самый к нему в лоб. Прияхал [к] своей фуражьке, лошачь отпушти[л]: «Ходи, моя лошачь, по жела́ным лугам, [когда спрошу] — бучь готова».
Самый гадски гриби на́рвал и принес невескам. Брачча приехали, стал он их спрашывачь. Они говорат: «Нихто не мог перескакнучь, только один богатырь перескакнул». Покуда он с нима́ разговаривал, он свой лоб завяжал плохой трапкой, стобы не видали перштень.
«Ну, брачча, не я ле бул?» С печки сдёрнули, давай его драчь.
Несколько врэмени просло, эта же Прынцеза подходят и своему отцу и говорыт: «Чатенька мой любезный, чатенька мой сердесной! Завтра дошпей бал из самого с первого народа, из богатых! Я буду шебе сужьденого искачь».
Поутро отес послал гумагу, сто «приезжайте мне на́ бул,3 дочь будет себе искать сужьденого». Вше съяхалишь сари-короли, шильные, могучие богатыри. Давай она [Принцеза] понносичь (кого-нибучь — чай ли, чё ли). Понношила, понношила и не могла найтти себе су́женого. Вечер стал, они [гости] уехали. Она тоже подходит своему отсу: «Завтра дошпей бал из сырого народа, из среннего!» Посылаэт [царь] чело[в]ека и гумагу: «Приезжайте из среннего народа мини на́ бал». Поутру́ приехали. Тоже стала понносичь. Понношила, понношила и не могла натти су́женого. Вечер стал, ражъяхалишь.
Дочь-то говорит отсу: «Чаденька, чаденька, завтра дошпей бал из самого из бенного народу». Послал гумажку cap: «Приезжайте мне на́ бул». Ну, приехали вше, бенный народ [в]ше, и Ивана-дурака тоже привежли. Иван как пришел, сял за печку. Вот она [Принцеза] стала понносичь к ним [гостям]. Понношила, понношила и вшем поднесла. «Э-э, — гот, — забыла: за печкой Иван-дурак ешь!»
Брачча закричали: «Не хватайшя за него, замаращя!» Она выволокла его [Ивана-дурака] и посадила за стол: «А, Иван-дурак, — гот, — что ты лоб дошпел?» Он к ней отвечаэт, сто на лиши́ну наделса. [Она] жяла ободрала́ у него лоскуток, эту трапку, и друг у него в лобу́ этот перштень! «Вот, — гут, — чаденька, мой суженый!»
Сар на это сказал: «За такого плохого я не дам свою дочь! А ешли хочешь идти, выйдиче из этого дома, жделайте шебе дом и живиче». Она сказала: «Ты же говорэл, сто „кто перштень нашел, за того выдам замуж“».
«А ешли, — гот cap, — Иван-дурак засу́нёт ногу [в дом], ногу ушеку, ешли руку засунёт — руку ушеку, ешли голову засунёт — голову зашеку!»
Немного пожили — эта дочь приходит своему отцу. Немного пошидела и вернулашь обратно и говорит Ивану: «Две сестры надо мной га́лятса: мол ми за хороших ушьли, а ты за плохого ушьла [замуж]».
Из своих двух зятевьёх посылаэт [царь] из двух королевских сыновей... «Ешь шь[в]инка-золотая щетинка с двенасати порошятами. Охто это вешь достанет, тому отдилю, — гот отес, — полбичча, полжичча и половину город людей, и по́шьле моей шмерчи тот шядёт на сарство».
Она гувурит Ивану-дураку: «Не пойдешь ты, случайно, [в]меште ш нима́?» Он скажал: «Попросю у отца какого-нибудь, да коня, с гора пойду за грибами».
Она пошла к отцу и говорыт: «Не прикажи кажничь, прикажи слово молвить». — «В чем дело?» — гуврит. «Мой, — гот дочь, — Иван-дурак заказывает, сто „пошьличе мне какого-нибудь да коня, сто пойду за грибами“». — «Пошьличе, — гот отес, — какую-нибудь ему плохую водовозку».
Приволокла она к нему [Ивану] лошадь. Он [в]жял не, пошел, за́ лес завернулся, ш пет да пет4 шкуру [содрал]: «Чайки и Вороння, ешьте и меня споминайте». Сам швы́ртнул-гартнул молодеским посвистом, богатырским покриком.
Конь бежит — земля дрожит, из роту пламя пущено, из норок пыль столбом, из ж..и головни вылётывают. Разбежалась лошачь — перед Иваном как копаная, онно ушко влез — напилса, наелса, из другого вилез — обулса, оделса. Такой стал молодес — из коску в коску до проливного мосту — утром зору посмотречь. Стал коня селлачь...
И как яхал — и ш[в]инку-золотую щичинку с двенасати порошятами <...>, и обратно вервулшя, и стал на ихой дороге ночевачь.
Приехали они [царские зятевья] к нему. Иван-дурак гот: «Зравствуйче, два королевских сына, два сарских зятевья! — он их знаэт, они его не знают. — Куда путь держиче?» Оне к нему отвесают: «Нас cap послал, сто ешь ш[в]инка-золотая щечинка с двенадцати порошятами». Он гот: «У меня они!» — «Не продадите ли к нам?» Он гот: «Не продажная, а заветная». — «Много ли завет?» — «С-т руки по па́лсу!»
[Зятевья] першикли свои палсы у рук и отдали к нему. Он к ним это и отдал, сто привёз.
Он [Иван] прияхал свой кубылячине. Лошачь отпуштил: «Ходи, моя лошадь, ходи по желе́ным лугам, [когда спрошу] — будь готова».
Жена спрашивает: «Куда ты ходил?» — «По ле́су ходил, обратно пришел».
Жена пошла к отцу своему. Очец сделаэт бал, сто его зятёвья́ приведши ш[в]инку-золотую щетинку с двенасатю порошятами. Приходит она обратно к Ивану-дураку, сто мол привежли ш[в]инку-золотую щичинку (она рассказываэт мужю).
Немного пожили — она тоже уходит к отцу и сразу приходит обратно и говорит, сто, мол, «мой очес посылаэт своих двух зятевьёв, сто ежь золоторогий олень. У чя, — гот Прынцеза, — шила не бере́т идти меште с ними?» Он сказал: «Поди, попроши у отса какого-нибучь да коня. Я тоже погуляю».
Посла она к отцу и говорит: «Мой Иван-дурак заказыват, сто „пошли какого-нибучь да коня, я тоже погуляю“». Очес сказал: «Оддайче плохую водовозку».
Ну, привела она не́. «Ну, ланно, — гот он, — я с ней по городу погуляю и обратно приеду». А сам за́ лес завернулса, с петы́ до петы [шкуру содрал]. «Чайки да вороння, ешьте, меня, Ивана-дурака, да поминайте меня», — гот Иван. Сам швиртнул-гартнул молодеским пошвистом, богатырьским покриком: «Где моя лошачь?»
Конь бежит — жемля дрожит, из норок пиль столбом, из ... головни вылётывают, и перед Иваиом-дураком стала как копаная. Онно ушько влез — напилса, наелса, из другого вилез — такой стал молодес — из коску [в] коску до проливного мосту — утрену зору посмотречь. Клал он потнички на потнички, шверх ковричек шедёлочко черкасскоё. Подчагивал двенадцать подпруг шелкових — шелкого разного, шелкого шуммегинского. Шелк не рветса, булат не гнётса — не для красоты, а для богатырской крепошти.
И пояхал Иван, и хвачил этого золоторогого оленя. И стал на ихой дороге обратно ночевать. Они ешчё идут — и видят у дороги. Он как их увидел, поштавил шачёр.
— Зравствуйте, два королевских сына, два сарскнх зятевья! — он их знаэт, они его не знают.
— Куда же путь держиче? — он говорит.
Они говорят, сто «сар нас послал, сто ешь золоторогой олень». Он [Иван] гот: «У меня этот золоторогой олень».
— Не продашь ли к нам?
— Не продажной, а заветной, — гот Иван.
— Много ли завет?
— С ноги по пальсу.
Ну, он отдал золоторогого оленя. И он вернулса кобулячине [своей]. Лошачь отпуштил: «Ходи, моя лошадь, ходи по зеле́ным лугам. Когда спрошю — будь готова!»
Приходит жене — она гот: «Куда ходил?» — «Раже уедешь на такой лошаде!»
На [в]торой день жена уходит своему отсу. Отес жделаэт бал, стоб достали золоторогого оленя. Жена приходит своему Ивану-дураку, [жалуется], сто «мои две сестры надо мной галятса: ты за плохого усла, а мы за хороших [вышли замуж]». Иван-дурак говорит: «Ничего, будет врэмо — и ты погалищя нан ними».
Ланно. Немного просло времени. Она тоже уходит к отсу и бистро обратно вертыватса: «Мой отес посылаэт двух своих зятевьёв, сто ешь за тридеситима горами, за тридеситима морами, в подсольнисном государстве, что ешь сосна, живая-ме́ртвая вода под нее. Кто, — гот, — это достанет к нему, — гот, — полжичча-полбычча, половину город людей, и пошле моёго шмерти тот садет на сарство». Жена гут: «И у теба шила не берот с нима меште яхать?» — «У отса, — гот [Иван], — попроши какого-нибудь да коня? Я тоже поеду с гора за грибами».
Посла о́на к отсу и говорит: «Мой Иван-дурак заказыват, пошьли какого-нибучь да коня». — «Отдайте к нему храмую водовозку». Приволокла она не череж плечо (конь совшем не ндёт). Жял он этого коня, водовозку, за́ лес завернулса, с пе́ты до пе́ты [шкуру содрал]: «Чайки да вороння, ешьте и меня поминайче». Сам шьвиртнул-гартнул молодеским пошвистом, богатырским покриком: «Где мой конь?!»
Конь бежит — жемля дрожит, из норок пыль столбом, из ж..и головни вылётывают, и перед Иваном-дураком стала как копанная. Онно ушько влез — напилса, наелса, из другого вилез — такой стал молодес — из коску [в] коску до проливного мосту — утрену пору посмотречь. Шял он на коня, коня плеччу оштегнул: кожю пробирает до тела, тело пробирает до́ кошти. Конь его рассержяетса, от жемли отделяется — ниже облака ходячего, више дерева стоячего...
И упал, где живая и ме́ртвая вода. Хвостом засапил и поволок обратно (сосну с живой н ме́ртвой водой). И стал на ихой дороге начёвать. Разоставил шатёр и увидел: едут они, два сарских зятевья. Поздоровалишь они. Он их знает — они его не знают.
— Куда же вы путь держиче? — он спрашивает у них.
— Нас cap, — гот они, — по́слал, что есь живая и мертвая вода. Он говорит, что «она у меня».
— Не продашь ли к нам?
— Не продажьная, а заветная.
— [М]ного ли завет?
— Со шпины по пру́ту.
Но отдали они к нему по пруту (полоски кожи со спины). Он отдал к ним (живую и ме́ртвую воду) и вернулся обратно к жене.
Он эту кубулячину мимо царские окна проволок и отвесает: «Чайки да вороння к вам гоштинес послали».
Пришел он к жене. Жена спрапшват: «Где бул?» — «Погулял по городу и обратно пришел». Жена уходит к отсу и незадолго приходит обратно: «Ну, Иван-дурак, — гот жена, — сходим к моему отцу? Мой очец жделает бал: привежли живую и ме́ртвую воду!» Упрашивала, упрашивала она [своего мужа] — но и соглашилса Иван-дурак. Он к ней сказал: «Одень плаччо золотоко́веноё, стобы нигде не погнулошь, [а] я за́де буду». Она ковда усла к отцу, он зади не за лес завернулся, швиртвул-гартнул молодеским пошвистом, богатырским покриком: «Где моя лошадь?»
Конь бежит — жемля дрожит, из норок пиль столбом, из ... головни вылетывают. Ражбежалась лошадь — перед Иваном-дураком как копаная, онно ушько влез — напилса, наелса, из другого вилез — обулса, оделса, токой стал молодес — не [в] сказке сказачь, не згатке згадать: из коску [в] коску до спинного моску. Расчесал свои ку́дерсы ровно до поясу и ражъяхалса сару во двор.
Сар виходит его стречачь. Не знаэт Ивана-дурака. Воходит он в дом: он жену видит, а жена его не мо́гот видечь. Провели его передно место. И стал спрашивать этот Иван-дурак у сара: «У нас вежь5 была: меньша́я дочь Принцеза вишла замуж или нет?» Сарь отвечае́т, сто «отдал я свою дочь за Ивана-дурака, которого я его юрту не пущаю (дом, юрта — это онно и то же), а две дочери ви́дал за королевских сыновей. И вот, — гот cap, — первый раз достали они мне ш[в]инку-золотую щичину двенасатима порошятами».
Ну, Иван-дурак говорит: «Это не они достали, а я достал! Прикажи им перчатки шнячь». Они [королевские сыновья] перчатки шняли — уже пе́рсты нету. Тогда он виде́ргиват из кармана эти пальцы: «Вот — они мне-ко дали!»
Потом cap говорит, сто достали золоторогого оленя. Иван отвечает: «Тоже я достал и к ним отдал. Прикажи, почему они шидят сапогах, пушкай шнимут». Сопоги шняли — уже ноги-пара́т без пе́рстох. Он [Иван] видёргиват на кармана эти два пальса, тоже к нему [царю] даёт.
«Живую, мёртвую воду хто достал?» — спрашиват Иван-дурак у сара. Он отвесает, сто они достали. «Прикажи, — гот [Иван], — посему они [в] рубахах шидят, посему не шнимают?»
Когда приказал cap рубашьки шняшти, уже посмотрэли — спины парат, уже киснуть начали.6 Тогда он видёргиват из карману эти два прута: «Вот, — гут он, — они!» Эти [два прута] к нему отдал. Тогда cap приказал этих двух швоих зятьёв вывешти оттуда, а Ивану-дураку сказал: «Ты больше из моего дому не вийдешь!»
Женщина ище тогды узнала своего Ивана-дурака, что он ждешь,7 и соскочила, и поцалов[а]ла. И вот [стали] жичь да бичь, поживачь да топере.
И сказке конес!
(Зап. от Киселева Е. С. Полярное. II.67. Запись студентов под руководством М. Ф. Дружининой)
1 Т. е. дочь.
2 Или: шемудинского (собир.)
3 Т. е. на бал.
4 Т. е. с пят до пят.
5 Т. е. весть.
6 Т. е. загнили.
7 Т. е. здесь.
Памятники русского фольклора. Фольклор Русского Устья. Отв. ред. С. Н. Азбелев, Н. А. Мещерский. Ленинград, 1986.