В некотором сарстве, в некотором государстве ишвал-бувал cap. Джэ, бога просит, молебны служит, приклады прикладывать: «Дай, бог, сына либо дочь — при младости на утеху, при старости на замену и при смертном часу на помин души». Джэ, немножко пожили. Жена стала у него в интересном положении. Дни-часы исполнились — родилася дочь. Так и любят, так и жалеют, что даже ветру дунуть не дают и солнцу пекти не дают. Двенадцать нянек, мамок виводят на улицу и накидывают черным тюлем.
Джэ, об онну пору — жили, жили — пошли они гулять с двенадцатыма мамками, няньками. Царская дочь сказала мамкам, нянькам: «Ну, что же, — говурит, — мамки, няньки, вожьмите с меня черный тюль: посмотрю, какой белый швет и красное солнышко». Ланно. Сняли с нее черный тюль — она посмотрела и белый свет, и красное солнышко. «Такое и бувает красное солнышко? Я, — говурит, — родилась и первый раз вижу». Вдруг увидела: на моро стоит кораб. «Няньки, мамки, подождите, я схожу на этот кораб». — «Ланно», — говурят. Они смотрят — она пошла; как кораб вошла, так кораб стразу отпихнулся. Ланно. И ушел через моро. Ну, сколько кричели, кричели, кричели — так и ушел через моро. Уж из глаз не видится. Пришли домой. И сказали сару: «Так и так сделалося». Сар на это сказал: «Ну, что же будем делать?»
Ланно. Призывает вшех своих княжей, бояров, думных шинаторев и приближенных министэрей. «Ну, что, — говурит, — мои княже, бояре, думные шинаторы и приближенные министэры, сделайте милость — разыскивайте; если кто разыщет, тому отдам полжиччья, полбыччья и пол-имения своего. И дочь свою замуж». Ланно. Берут на три года воду, на три года продукты, на три года дрова — и побежали разыскивать. Бегали три года. Даже никакой признак не могли найти. Прибежали назадь. Ну, cap сказал: «Еще попробуйте второй раз». Берут на три года воду, на три года дрова и вшякие разные продукты — тоже отправляются. Бегали, бегали, тры года кончилось — никого не могли признать, найти. Прибежали назадь. Сар сказал: «Еще попробуйтэ трэччий раз, посленний — найдете хоть не найдете». Вжяли на три года воду, на три года дрова, вшякие-разные продукты и побежали. Бегали, бегали, три года исполнилось — вше это скончалось, прибежали назадь. Ну, cap сказал: «Ну, чего? Боле искать не будем».
Жили, жили, жили. У этого сара был один отставной солдат. Приходит об онну пору цару: «Ну что, ваше сарское величество, не прикажи казнить, прикажи слово молвить». Цар отвечает: «Что такое?» — «А вот, — говурит, — я попробую твою пачерю1 искать». — «Ланно. Если ты разищещь, я тебе отделю полжиччья, полбиччья, и пол-имения своего и дочь свою замуж». Ланно. «Чего, — говурит, — чибе-ка надо-т, говори». — «Ну вот, — говурит, — мне только надо пятьсот рублей деньги, и давай четыре матроса на товарищи». Ланно. Отдает к нему кораб, пятьсот рублей и четыре матроса. «Когды отправляешься?» — «Вот такого-то числа отправляюсь». Вжял пятьсот рублей и пошел в кабак и стал пить вино. Пил, пил и вше деньги пропил, и остался в кармане один менный пятак. Бросает целовальнику эти пять копеек опохмелиться. Дал. Шяли на кораб и побежали.
Бежали, бежали, бежали — вдруг увидели: видится жемля. Подбежали — остров, схонни вибросили, по схонням вишли. Ну, солдат отвечает: «Ну что, робэты, останьтесь этта двое, а я пойду же с двоима; а продукты разделимся пошередке. Ешли через неделю ми не будем, нас не ждите, отправляйтесь назадь». Ланно. Солдат пошел с двоима матросами. Пошли они по этому острову — вдруг нашли тропиночку: ходил человек по этой тропиночке зад-перед. Поганили эту тропиночку. Поганили, поганили — тропиночка стала поглубже. Ланно. Тропиночка глубже, и стала по колено. Вдруг увидели — стоит юртушка-землянка. Зашли в эту юрточку. В онном углу наллитое золото, в другом углу наллитое шеребро. Ну, солдат сказал: «Это, чего нашли, ви разделитесь пошередке, а чего найдете перед, то будет мое счашшо». Ланно. Этой избушке ночевали. И потом дневали. Ну, солдат отвечает: «Что, робэта, ми живем в онном месте? Я пойду с онним матросом, а ти, матрос, останься, приготовляй нам абед». Они ушли.
Этот матрос пошидел, позадь их пошел мешо нашек сечкой, масло спуштил и запарил крупу и стал варить. Варил, варил, вдруг слышит. — на дворе что-то зашабарчело. Вдруг вошел человек-великан, совшем черной. «Здравствуй, брат!» — «Здравствуй, матрос! Что делаешь?» — «Приготовляю абед». — «А сколь скусен твой абед, пригласи меня на абед». — «Ах ти, — говурит, — такой ти сякой, у меня товарищи голодают, а ти просишься на абед!» Ударил этого матроса — матрос упал,
даже без чувствия, совшем ничего не помнит. И стал один абедать этот человек. Абедал, абедал, там атабедал и скрылся, куды ему надо-т. Этот матрос лежал, лежал и учувствовался. Ланно. Стал. «Ох, что такое сделалось?» Вжял пошел, соскочил, мешо сечкой нашек, и масло спуштил, и крупу заварил. Только сто обед закипел — вдруг товарищи пришли. «Ну что, — солдат говурит, — абед приготовил?» — «Э, — говурит, — приготовил». «Ну давай, будем абедать». Абед шняли — совшем
сирой. «Как, — говурит, — матрос, у тебя абед сыр?» — «А я, — говурит, — после вас незадолго сидел да заварил». — «А почему, — говурит, — у тебя сыр?» Ну ланно, хоть и сирой, все-таки поабедали. День прошел — вечер стал, и лягли спать. Поутру стали: «Ну, — говурит солдат, — матрос, которой ходил, тот останься, а который оставался, тот пойдем со мной».
Матрос пошидел, мешо нашек сечкой, масло спуштил и запарил крупу и стал варить. Варил, варил — вдруг на дворе что-то зашабарчело. Вошел человек-великан, совшем черной. «Здравствуй, брат!» — «Здравствуй, матрос. Что делаешь?» — «Абед приготовляю». — «А сколь скусен твой абед, пригласи меня на абед!» — «Ах, ти, — говурит, — такой ти сякой, у меня товарищи голодают, а ти просишься на абед!» Ударил этого матроса — матрос упал без чувствия, совшем ничего не помнит. И стал один абедать этот человек. Абедал, абедал, там атабедал и скрылся куды ему надо-т. Этот матрос лежал, лежал и учувствовался. Ланно. Стал. «Ох, — говурит, — что это такое сделалось?» Вжял пошел, соскочил, мешо сечкой нашек, и масло спуштил, и крупу заварил. Только сто абед закипел — как раз товарищи пришли. «Что, — говурят, — матрос, приготовил абед?» — «А, — говурит, — приготовил». Стал абед сымать. Абед вокше сирой, вчерашнего даже гаже. «Ну, сто, матрос, у тебя абед сыр?» — «А я, — говурит, — после вас незадолго сидел да заварил». — «А почему, — говурит, — у тебя сыр?» Ну ланно, хоть и сирой — все-таки поабедали. День прошел, вечер стал, и лягли спать. Поутру стали — солдат говурит: «Послеиний день ми сегоння днюем; а ви подьте, а я останусь».
Солдат позадь их остался. Этот солдат пошидел, мешо нашек сечкой, масло спуштил и крупу запарил и стал варить. Варил, варил — вдруг слышит: на дворе что-то зашабарчело; вдруг вошел человек-великан, совшем черной. «Здравствуй, брат». — «Здравствуй, солдат, что делаешь?» — «Абед приготовляю». — «Каков абед, каково було бы поабедать?» А солдат говурит: «Можем поабедать». Солдат поставил стол и разоставил тарелки, и стали абедать. Солдат отвечает, что «товарищ, у нас закусочка есть, только запивочка нет». — «Хорошо, — говурит, — всегда закусочка будет твоя, а запивочка моя». Видернул из кармана девять бутылок — вше с вином. И стали пить. Солдат хоть и пьет, а вше-таки берегётся. «По каким делам пришел этот человек?» — думает своими мыслями. Пили, пили — выпили шесть бутылок, оставили тры. Ну, солдат смотрит — сильно товарищ охмелел. У этого у солдата була шашка — хватил эту шашку, у этого человека снеш голову и виброшил в окно.
И стал у него рыться в карманах, что-нибудь искать. Нашел три ключа. Думат умом: «Почему этот человек таскает эти ключи?» И стал эти ключи таскать: искать, что нет ли где замок. Сглянул — самой перенней штене вешится замок. Вжял ключ, запихал, отвернул — открылись двери. Смотрит — шветлица. В этой шветлице завязанной лев-жверь на него2 брошается со цепей. Он как воскочил, у этого льва сразу першек голови. Стал ходить, вдруг видит: в переннем месте вешится
замок. Ключ засунул — ключ не подюжатся. Другой засунул — как тут и бул.
Замок отпер, открылись двери — ешо шветлее шветлица. В этой шветлице завязанной черной медведь на цепи бросается. Он как воскочил, у этого черного медведя сразу персек голову. Ходил, ходил, ходил — на переннем месте увидел: вешится замок. Ключ запихал, открылись двери — еще шветлее шветлица. Смотрит — на самом переннем месте сидит самая потерянная сарская дочь, а вожле неё связанной тигра на щепе на нее бросается. Он как воскочил, сразу у этой тигры персек голову. Она сказала: «Зачем пришел? Он тебя убьет». — «А я, — говурит, — попереде этих жверей его самого убил». Ланно. Она ношила отцова именной перстень, оп ношил соперики. По заключению отца, они должны поменяться. Он дает соперик и берет ее именной перстень. Но она сказала: «Ну, — говурит, — таперя вийди в заннюю, я буду муться».
Вот пошел, слышит: товарищи дерутся. «Что, робэты, делаете?!» — «Да вот, — говурит, — ми выпили две бутулки, а трэччью утумаемся». — «Ну что, робэты, злато-шеребро не утумались, а бутулку утумаетесь — пейте, робэта, пополам». Ланно. Выпили они. Джэ она вымылась. Вишла. Надо идти на кораб. Пошли на кораб. Шяли они на кораб, побежали.
От берегу недалеко отъехали: «Что, — говурит, — солдат, я на окне соперик положила и забула». Ну, солдат отвечает матросу: «Ну, кормовщик, к берегу». — «Нет, — говурит, — пусть остается соперик». Солдату делать нечего, брошился мору. И переплыл. Этот матрос к ней приказал нарушить клятву, что «ти говури, что тебя разыскал не солдат, а матрос, и гуври, что солдат умер». Солдат пришел к этой землянке и зашел в эту перенюю. Правильно — лежит соперик на окне. Вжял этот соперик, засунул в карман и пошел. Пошел по этому острову, шел, шел, шел долго ли, коротко ли, вдруг увидел — тропиночка. И так обессилелся — даже сапоги прошоркал о камышник и остался бошиком. И под пошлед ногу вше вирвал до крови. Пошел на коленях. Шел, шел и ляг через эту тропиночку. Вдруг слышит — будит человек: «Отставной солдат, пойдем мой домой, как-нибудь я тебя уведу и буду лечить». Привел, как-никак до своего дома его довэл. Солдат отвечает: «Как тебя звать?» — «Мой имо Ванюшка».
Ланно. Пошел этот Ванюшка — у этого у Ванюшки двенадцать амбаров. Двенадцатый амбар — амбар на амбаре. Пошел в этот двенадцатый амбар, принес жива-молода воды и стал лечить его ноги. Ну, как-никак эти ноги у него вылечил. «Ну, — Ванюшка говурит, — дам чибе-ка одиннадцать ключей, ходи на одиннадцать амбаров, а двенадцатой амбар не ходи; если двенадцатый амбар пойдешь, то на этих днях приедет губернатор — к нам шибко худо будет». Дэ ходит этот солдат по его амбарам — вше есть, кроме человечьего глаза. Солдат думает умом: «Что у него, что не велит ходить в этой двенадцатой амбар? Оннако у него в этом амбаре есть девка. Я, если он вийдет на двор, стану искать ключ». Ну, этот Ванюшка об онну пору вишел на двор — этот солдат стал искать у него ключ. И нашел под [из] головьем ключ. Пошел, вжял этот ключ и запихал в карман. Ванюшка вышел домой, а солдат пошел на этот двенадцатой амбар; только что хочет отперти — как раз ражьяхался губернатор, и Ванюшка вискочил на улицу смотреть. «Что ты, солдат, делаешь, — говурит, — зачем пошел к двенадцатый амбар, когда я не велел?» — «Эй, — говурит, — сделайте милость, простите меня, что я так дико сделал, пошел через твое слово». Ну, губернатор сказал: «Брошь, Ванюшка, первая вина бувает прощена». Дэ губернатор вошел: «Ну, что, — говурит, — солдат, охота идти в свой город?» — «Да, — говурит, — охота». — «Я дам, — говурит, — чибе-ка лошадь и дам чибе-ка, как ти солдат, шашку». — «Ланно», — говурит.
«Поди, — говурит, — Ванюшка, сходи в двенадцатый амбар, принеши к нему шашку». Принеш Ванюшка к нему шашку — совшем даже закарживанна. Солдат думает: «Что она такая закарживанная?» Губернатор отвечает: «Ну, что, думаешь, она плохая?» — «Я, — говурит, — думаю, плохая». — «Вон, — говурит, — винно лес, к лесу подьеж3 и ударь, посмотри». К лесу подьяхал, ударил — даже, сколь виделся глаз, нисколько лесу не остался — вше чистое дошпел. Прияхал. «Ну, что, солдат, шашка глянется?» — «Ага, — говурит, — глянется». — «Ну, — говурит губернатор, — сходи в двенадцатый амбар, принеши к нему кошелек». Принеш к нему кошелёк, смотрит — совшем пустой. Солдат думает умом: «Что оно пустое? Что я с ним сделаю?» — «А вот, — говурит, — что, солдат, ти думаешь, кошелек плохой?» — «Я, — говурит, — думаю, что плохой». — «Поставь, — говурит, — ушшом4 под низ». Ушшом под низ поставил — стало злато, шеребро сыпаться из этого мешка. Он скорее захватил. «Ну что — ти поедешь, ти устанешь, — говурит, — будет тебе исть охота, пить охота. Вожьми этот кошелек, поверти, поверти на руках — будешь ти напитанный, и наеденный, и отдыхе. И потом, — говурит, — тоже заново пойдешь». Отдает к нему лошадь, эту шашку и этот кошелек.
Едет. Яхал, яхал, яхал — даже усталость к нему, исть, пить захотелось; вжял кошелек, повертел, повертел на руках — стал напитанный, наеденный и в отдыхе. Ланно. Яхал, яхал долго ли, коротко ли, вдруг город увиделся. К городу стал подъезжать и узнал: тот самый его город, где царская дочь потерялася. Ланно. Прияхал в копцову юрточку, [к] хришянину. «Ну, здравствуй, хришянин!» — «Ну, здравствуй!» Дэ у этого хришянина ночевал. «Ну, — говурит, — хришянин, расскажите: давно от этого города пачералась сарская дочь, ее разыскали али нет?» — «Разыскивали ее, — говурит, — вшего девять лет, а потом даже найти не могли. А бул у цара один отставной солдат, он убежал с четырма матросами, а сам солдат помер, а ее разыскал матрос и ее взамуж вжял». — «Ну, хришянин, я тибе дам деньги, пойди на базар, купи енеральскую одежду». Отдает хришянину деньги. Хришянин пошел на базар, купил енеральскую одежду и приношит к нему. Он написал гумагу. «Поди, самый против сарского окна поставь посох, — говурит, — и завяжи эту гумагу за посох».
Цар окном взглянул — видится против окна гумага. «Какая эта гумага, подьте, принешите!» — говурит. Принешли. Сар прочитал: с другого городу прияхал генерал, прошится цару на обед, а сам находится у хришянина. «Подьте, ищите этого енерала, пусть будет, пообедает». Дэ разыскали. Пошел. Пришел. «Здравствуйте! — сказал. — «Здравствуй». Ланно. Ну что, побаяли то, другое. «С какого городу ти прияхал?» — «Вот с того города. Вот, — говурит, — ваше сарское величество, я вас хочу спросить. Ну я вам расскажу». — «Расскажи», — говурит. «У тебя потерялася дочь — ее нашли али как?» — «Вот ее разыскивали девять лет и даже не могли разыскать эти девять лет. А бул у меня один отставной солдат, а вот он убежал с четырма матросами, сам помер, а ее разыскал матрос».
Ланно. Он скиды́вает этот именной перечень и говурит: «Это чей перчень?» Сар посмотрел — и как раз подписано его имо на этом перчене. «Вот, — говурит, — значит, этот именной перчень ношила она, а я соперик, ми поменялись, она забупа на окне, кормовщик-матрос не приворотил к берегу, а я брошился в моро. А вот, — говурит, — ешли хочешь, мне не веришь, спроши свою дочь». Сар стал спрашивать: «Правильно так було?» — «Правильно», — говурит. Ланно. Вжяли этого матроса, на двенадцати пушках расстрэляли, этого солдата женили на этой сарской дочери. Ланно. С этим солдатом об[в]енчались. И солдат по. всем царствам, по всем государствам послал ведомости, что «приезжайте, мне на швадьбу».
Вше съехались цари, короли и сильные-могучие богатыри. Шидели, шидели — между этим делом она с онним королем поимела дело. Ланно. Джэ, как-то вечер стал, вше люди ражъяхались; этот король как напуштил силу с этим царом воевать. Ланно. Стал воевать, и цар стал отпровлять силу. Солдат сказал: «Не надо никакой силы, вийду сам я, один на поединок, значит». Ланно. Солдат выяхал ш этой своей шашкой и, сколько була королевски сила, вшех прибил. Джэ, об онну пору этот король подпал с этой сарской дочери. «Ти, — говурит, — спроши у своего мужа, что „как ти воюешь один шибе. именно?“» Ланно. Джэ аннезду стала спрашивать: «Ну, что же, муж мой, чем ти воюешь один шебе, даже у моего отца не берешь сила?» — «А чего тебе надо-т?» — «Мне ничего не нужно, а вот, — говрут, — какое дело: жена у мужа что не спрошит, муж от жены что не спрошит». — «Вот, — говурит, — если тебе надо знать, я воюю онной шашкой». Ланно. Она на это не сказала ничего. Когды он разоспался своим крепким-глубоким сном, в ту пору вжяла эту шашку, винешла на улицу и передает этому королю. Король напущил силу. Солдат стал наряжаться, стал шашку искать — шашка нигде нету. Хочь и шашки нету, а вше-таки выяхал. Выяхал этот король, этой шашкой сколько царские були люди, вшех убил и этого солдата вмеште. И уяхал со своей свитой в этот город. И цара, царицу посадил в темницу. Ланно. И вжял эту солдатову жену замуж шибе.
«Ну что, жена, — говурит, — ми этого солдата, твоего старого мужа, убили, а его куда денем?» — «А, — говурит, — ти так жделай: вяжи голову за гриву своей лошади, а тушу за хвост. Пусть его лошадь пинает, а ми будем над этим шмеяться». Он его швязал. Пошла эта лошадь с ноги на ногу, как он у хожяина ничего не потрагивать. И пошел, и дошел этому губернатору и Ванюшке. Вдруг Ванюшка виходит на улицу, и входит домой, и рассказывает: «Нашего солдата убили, а вот его лошадь принесла». Ланно. «Ну сто, Ванюшка, пойди, — говурит, — в двенадцатый амбар, принеши жива-молоду воду: надо его оживить». Ланно. Пошел в двенадцатый амбар, принеш жива-молоду воду. Дэ от лошадь отвязали, его принесли домой, живой-молодой водой брызнули — кожишка натянулась, другой раз брызнули — кровь наступила, трэччий брызнули — на гузно шял, ожил, значит. «Ну что, — говурит, — долго спал, бодро стал». «Вот, — говурит, — ти долго спал и бодро стал; зачем ти своей жене сказывал, что онной шаблей воюешь? А как таперя: пойдешь али с нами будешь жить?» — «Пойду», — говурит. «Ешли ти пойдешь, — говурят, — ми тебе не даем ни шашку, ни лошади, потому сто так дико не делай. Хочешь — оживляй, хочешь — помирай». Э-э, пошел пешком.
Шел, шел — вдруг город увиделся. А самый анимешному хришянину зашел, где лошади ходят в конюшне. Обернулся жеребенком — вшя шерсть золотая. Ланно. Вдруг хришянин пошел проведывать лошадей и увидел: ходит жеребенок — вшя шерсть золотая. Стал ее5 чешить, стал ее гладить. Ланно. Вдруг жеребенок отвечает: «Ну что, хришянин, ешли просит[ь] штанет меня у чебя, а ти отдай!» Ланно. «Нет, — говурит, — я не дам». — «Ну, — говурит, — ти отдай: вше равно мне ездить не станешь, а лучче используйся деньгами». Ланно. Дэ король услышал, что у такого-то хришянина ешть жеребенок — вшя шерсть золотая. Ну, ланно. Вдруг король прияхал этому тому хришянину. «Ну что, хришянин, который у тебя редкостный жеребенок, продай мне». — «Чего ви мне за нее платите?» — хришянин отвечает: «Дам, — говурит, — я чибе сто рублей». — «Нет, — говурит, — такую вещь редкостную я за сто рублей не даю». Ланно. «Ну, — говурит, — я дам чибе двести рублей». — «Нет, — говурит, — не даю, дешево». — «Ну, — говурит, — дам триста рублей». — «Э, ланно. За триста рублей дам». Отдает ему, отчитывает триста рублей деньги и берет жеребенка. Повел этого жеребенка этот король; дворцу, значит, своему подводит. Жена его виходит, встречает. «Вот, — говурит, — жена, я купил такого редкостного жеребенка — вшя шерсть золотая». Она к нему отвечает: «Ти купил не жеребенка, а шмерть свою. Нужно ее убить».
Вжяли жеребенка завязали; и подходит служанка к этому жеребенку, и стала его чешить, и стала ее гладить. Вдруг жеребенок забаял: «Ну, — говурит, — служанка, жив буду — тебя замуж вожьму. Когда вийдут меня убивать, а ти стой у меня. Меня ударят если молотом по лбу, а что-нибудь упадет в башмак, а ты это не открывай. Когда лежиться станешь спать, чего, — говурит, — найдешь, брошь к ним под кровать». Ланно. Дэ вишли убивать. Эта служанка стоит у него. Ударили по лбу — вдруг чувствует: что-то упало к ней в башмак. Вечер стал, стала она разуваться — нашла косточку. Брошила к ним под кровать. Ночь прошла; утром стали, король вжглянул под окно — вдруг вирос шветочек. «Вот, — говурит, — под кроватью у нас шветы стали расти». Она взглянула — правильно, шветочек — и сказала: «Это не шветочек — шмерть твоя». — «Может ли буть, — говурит, — чтобы шмерть моя?» — «Да виброшьте: шмерть твоя».
Вжяли его, виброшили за окно. Вдруг эта служанка пошла мимо окна — вдруг забаял шветочек: «Ну, служаночка, сделай милость: против ихого окна есть озерко — в это озерко брошь. Стобы нихто не видали только». Вжяла эта служанка этот шветок и положила в карман. Как люди вше лягли, служанка пошла, брошила этот шветочек в озерко. Дэ ночь прошла, утро стало — этот король взглянул в окно, видит: плавает лебедь, вше перья золотые. «Вот, — говурит, — жена, на нашем озерке плавает лебедь, все перья золотые». Ланно. «Я, — говурит, — пойду хватать». — «Дак не ходи, не хватай: она не лебедь, а шмерть твоя». — «Нет, — говурит, — пойду».
Пошел хватать. Хватат, хватат — не могет поймать. Лебедь из воды вишол, по берегу пошел. А король за ним. Шел, шел, вишол над моро — король за ним. Поплыл в моро. Король за ним побрел. Брел, брел — стала [вода] до колена, вот только рука не хватает. Брел, брел — стало до горла. Брел, брел — стало до бороды. И так, да так-то в моро утунул.
Лебедь приворотил к берегу, до берегу доплыл, на берег вишел и тряхнулся, развернулся — стал отставной солдат, побежал и воскочил своей жене, поймал свою шашку и, королёвы люди були — вшех в городу убил и эту свою жену. Сара, сарицу випустил из темницы.
На этой служанке женился, и стали жить так и быть и поживать до таперя.
(Зап. от Киселева С. П. Косухино. 14.IV.46. Запись Н. А. Габышева)
1 Т. е. потерю. Речь идет о дочери царя.
2 В рукописи: на нее.
3 Т. е. подъедь.
4 Т. е. устьем?
5 В рукописи: ее.
Памятники русского фольклора. Фольклор Русского Устья. Отв. ред. С. Н. Азбелев, Н. А. Мещерский. Ленинград, 1986.