В некотором царстве, некотором государстве жил-был царь. Богу просит, и молебни служит, и приклады прикладывает: «Подай, бог, сына ли доч! — при бладочти на утеху, и при старости на замену, и при смертном часу на помин душу!» Те немного по́жили — дажи ничего нет. В одну по́ру призывает княжи, бояри, и думны сенатори, и приближённых министров и отвечает, что «мои княжи, бо́яри, и думны сенатори, и приблизенные министры, есть [недалеко] от этого города речка, по которой плавает золотая рыбка; кто эту рыбку изловит, тому отделю полбитча, полжитча, пол-имения своего, и если кто изловит [и съест! эту рыбку, тот будет в интересном положении».
Ловят, ловят, но даже никто не могут изловить. Вдруг обо одну по́ру старичок говорит старушке: «Пойду ловить эту рыбку!» «Ну ладно, — старушка говорит. — поди лови, попробуй!» Старичок заброшил шетку и изловил эту рыбку — совсем золотая.
Взял и принес цару эту рыбку. Царь взял принял старичка с честью и радостью и не знал это, где место дать, — так обрадовался: «Я определю служанке, чтобы испекла на сковородке эту рыбку». Стала эту (рыбку] служанка пекти. Вдруг со сковородки на пепел скокпу́л жирочик. Служанка вжала этот жирочик и засунула в рочик. Вжала испекла [рыбку] и царице понесла. Царица поела. И как будто с того случилось — и стала интересном положении, и служанка тоже.
Жили-жили, и подошло в одно время царице и служанке обеим (рожать]. У царицы и служанки роди́лись два мальчика. Царь своему сыну дал [имя] Иван-царевич, служанки [сыну] и́ма дали Ивашко Пиполушко.
Те большие стали, по-на дворам ходят, и лучком стрелку стреляют, и с ребятишками играют. Царьский сын такой учёный — вшю грамоту кончил: по-латынски, по-французски, по-английски и по-немецки. Даже какая птица прилетит, станет петь — и её говоры понимает.
Вдруг оба пошли с отцом гулять. Вдруг в одну пору прилетела [п]та́жечка и шяла на ветвичку и стала петь. Она поёт — он «такает». Пела-пела — с вичинки слетела, и он заплакал. Отец спрашивает: «Зачем плачешь?» — «Сам [знаю]». Пришли домой.
Даже царьской сын в это врэму сидит печальной, ни с кем не забавляется. Отец спрашивает, что «сделай милос[т]ь, скажи, что тажечка чебе говорила!» — «Она, — говорит, — мне говорила: ты уедешь в другой город, посадят чебя саром, и будешь — отец чебя не узнает, мать чебе нальет воду, когда ты станешь мыться, мать тебе нальет воду — отец подаст полотенце!»
С этого слова мать его не залюбила — отец его любит. Мать сказала, что «с моих глаз его уведи, чтоб я в глазах ие увидала!» Дьэ, отцу делать нечего, слил золоченый корабль и отпустил мору и даже наклал всякую разность, чтобы на него вик хватило.
Дьэ, понесло эту корабль по синему мору, и вдруг этот корабль остановился среди мора. Другом городе увидели этот кораб — блестит. Вдруг царьской, сын [из этого города спросил], что «солнце ли блестит, ли что блестит?» Посылает [царь] людей, чтобы проверить, кто он такой, и посылает своего сына [в]меште, то есть на шлюпках. Подъехали кораблику и вишли, зашли его комнату — сидит обедает: золотой ложечкой, золотой вилочкой и золотой торелочкой. Стали его спрашивать: охто́ он такой? Он к нима́ отвечает, что «я не знаю, отец меня отправил по синему мору». Стали его звать в этот город. «Хорошо, пойду», — говорит. И привели в само́ цару во двор.
Так его царь полюбил — не мене своех детей. Вдруг в одну пору пошли гулять царь со сыном и новый — приезжий. Вдруг увидели: прилетел ворон и поза́ди прилетела вороница с воронёнком, стали ку́ркать перед царем. Они куркают, а он «та́кает». Царь отвечает: «Что, — говорит, — эта ворона куркает?» Он к нему отвечает: «Они, — говорит, — тя́жутся чебе: как ты рассудишь — я к нима́ переведу».
Царь спрашивает: «Что они тяжутся, по каким делам?» — «Ворон бросает вороницу, обирает детю́, а вороница жалуется. Как ты рассудишь, так и будет». Царь на это отвечает: «По моему закону никогда не обирается дитя от матери». Он стал к нима́ куркать. Как он прокуркал, царь смотрит — ворон улетел поровну, вороница улетела с вороненком.
Дьэ, ушли домой. Царь также еще пуще полюбил его. Дьэ жили-жили— царь помер. Стали <советоваться>: кого посадить [на царство] — наследника ли, этого человека? Дьэ стал даром [Иван-царевнч], посадили его.
Вдруг одну пору на ум пало, что ему были отец и мать. Дьэ, нужно, стал собираться ехать и поехал. Приехал город. Отец его не узнал, мать его не узнала. Те поу́тру стал — мать налила воду, отец подал полотенцу. По-старинну он богу помолился и подошел отцу с ручкой1 и матери. Царь отвечает: «Что это такое, как я чебб не узнал: подходить с ручкой — ты ведь царь!» — «А я вот тот самый ваш сын! Вот, — говорит, — тажечка мне рассказывала — то мне и случилось».
Дьэ, с этого отец и мать его полюбили. Сказал к нима: «Хоть все меня полюбили, а я все-таки поеду: у меня есть свой город. Где мой брат Ивашко Пепелушко? Я его возму с собой!» Царь отвечает: «Бери своего брата». Он взял и с ним поехал. Дьэ, приехали они город, он [царь] довез оба брата.
Дьэ, в одну пору в уму пало, что «надо мне-ка жениться!» — и поехал в другой город искать себе жену. Уехал и даже потерялся. Ждали-ждали его, да дождаться не могут. Вдруг в одну пору Ивашко Пепелушка говорит: «Дай я поеду искать!» Пояхал. Вдруг видит.: два человека дерутся. «Здравствуйте, ребята! Что делаете, ребята?» Они отвечают: «Ничего!» Он к нима отвечает: «А зачем заводите драку?» — «А вот ми нашли шибку-невидимку, а вот ми не утимаемся!»2 — «А вот, робяти, я к вам даю совет: сделайте по лучку́ да по стрелке да и стрельте; если чья упадет дальше, тот и вожмёт».
Они взяли и сделали, и стрели́ли, и ушли за стрелками. Он поза́ди, схватил шибку-невидимку — с конем, со всем в невидимку. Приехал город. Концову́ю юртучку [зашел] старушке. Старушка его приняла, напоила его, накормила его; стал спрашивать: «Не знаешь ли, бабушка, Ивана-царевича?» — «Еш[т]ь, — говорит, — в этом городе, даже приехал третьем году». — «А что он живет?» Она к нему отвечает: «Хочет жениться, да еще не могут собраться!»
Пошел по городу искать. Вдруг повстречал его: «Что, братец, еще не женился?» — «Да вот, не могу еще исполнить за́подь!»3— «Какие заподи?» — «А вот этот есть дологоловой старик, у него в голове вше волосы золотые. А велят найти, что хоть один золотой волосок ешли найдешь, то возьмешь царьскую дочь замуж!» — «Ну ладно, это уж сделаем. Где этот старик, дом его? Я его найду!» — «Ладно, укажу».
Он взял доходил до дому, и надел шибку-невидимку, и совсем стал невидимым. Вошел дом: сидит старик, голова вшя золотая. Подошел старику [в] этой шибке-невидимке, поймал горш[т]ью волощьи и сорвал и карман [сунул]. Старик закричал: «Ёх! Охто́ мне тянет?» Тут отвечат: «Да ни один человек нет, ни охто нету». Потом [Ивашко] поймал другую горшь — и [в] карман. Старик отвечает: «Кто мне [волосы] тянет, даже черта не видно!» Никого нет. Вжал и скрылся [Ивашко], куды к нему надо. Пошел искать Ивана-царевича. Ходил-ходил и нашел, что «Ивап-царевич, вот какие заповеди, я её нашел4 пойдём цару!» — «Ладно, пойдем!»
Дьэ, пошли. Пришли цару. Стал просить [по[ свататься <за> дочь его. Царь на это отвечает: «Третий год я прошу [выполнить] заповеди — вы нашли ли как?» — «Эти заповеди в нашем городу даже имеются в стельках». — «Давайте покажите!» Тот сапог скидал да выбросил, другой скидал да выбросил.
Делать нечего стало, дочь вышла замуж. Овенчались, стал вечер, стали ложиться. Ивашко Пепелушко говорит, что «Иван-царевич, когда вы лягсте спать, на чебя положит руку, тебе будет тяжело, тебе будет такая тягочь, будет непереносно — и ты от нее вийди и меня найди, я тут буду стоять. Теперь ты поди на базар купить три пру́та: менной, оловенной и серебряной — эти прутья мне дай!» Пошел на базар, купил три пру́та: менной, оловенной и серебряной — и к нему дал.
Дьэ, спать легли, положила на него руку — и такая стала тягасть, даже к нему непереносно. «Оx! Я вийду», — сказал Иван-царевич. Она сказала: «Зачем?» — «Нет, пошел до ветру!» Оделся и вышел. Вдруг Ивашко Пепелушко стоит тут: «Что, нашел прутья?» — «Нашел». — «Ну, давай мне эти прутья!» Он подает эти прутья. «Ну теперь, — говорит, — розденься, я оденусь твоей одежде, а ты меня жди э́ттака. Здесь, на моем меште». Оделся Ивана-даревича одежде и пошел... Вошел, где она спит, ту комнату, и стал драть менным пруто́м. Кровь пошла, и стали даже выскакивать черви из тела. Даже прут переломился. Потом стал драть оловедным — и стали вискакпвать мыши, даже прут переломился... Вишел: «Ну, поди (Ивану-царевичу) лежи спать».
Дья немножко по́жили. Вдруг об одну пору [говорит], что «жена, нужно сходить баню». Вошли баню и розделнсь. Иван-царевич говорит: «Почему такие пятна по телу?» Она отвечает: «А вот когда мы женились, ты меня драл».
— О боже милости [вый], ковды я вас драл?!
— А как зе ты не драл, зачем же ты так отпираешься?!
— Не, я вас не драл!
— А хто же драл?
— Да Ивашка Пепелушко драл...
— Сейчас я пойду из бани!
— Зачем? Нужно помыться!
— Я не буду мыться!..
Пошла домой, Ивашке Пепелушке послала на́рочного, что зовет Ивана-царевича жена! Ладно. «Нет, — говорит, — я не буду... я хвораю!»
Посылает другого: «Если ты хвораешь, то пуш[т]ь приволокут на санях». Вжали и приволокли на санях. Подошел к воро́т[ам].5 Думал себе умом: «Если засуну голову, то будет шекти6 голову; если засуну руки, то будет шекти руки; если засуну ноги, то будет шекти ноги». Взял и засунул ногу — отче́кла ногу, другую засунул ногу — и тоже отсо́кла; и вжал и поймал эти ноги, и остался на коленах, и побежал шендуху — на пустых коленях. Сказали, что «гонить7 Ивашка Пепе-
лушка». Гонили, но даже не могли найти, где он.
Шел, шел даже на пустых коленах. Вдруг видит: двое упущают сохатого — один слепой, другой безрукий.
— Здравствуйте!
— Здравствуй; какой человек?
— Я безногий!
— Ну ладно: ты безногий, один безрукий, другой слепой — мы будем три брата!
У этого слепого на спине шелло́,8 эти двое шадут на шпину — куды надо, нешет. Ивашко Пепелушко спрашивает: «Кто, робята, у вас пои́т и корми́т?» — «У нас поит, кормит Марфита-царовна! У нас на улицу живет Ега-баба, а от нее о́тняли Марфриту-царевну!»
Они ездят каздый день и промышляют вше — она их каждый раз пои́т и ко́рмит. Вдруг обо одну пору уехали. У ней угас огонь. Пошла Егой-бабе по огонь: «Ну что, бабушка, дай мне огонек, у меня уехали товарищи». Ега-баба отвечает, что «дай мне попить кровь, тогды я огонь дам!» — «Ладно!» (согласилась). [Ега-баба] вжала прот[к]нула грудь [Марфиты-царевны] и стала кровь пить. Напила́ся и отдала огонь. К вечеру приехали товарищи. Ивашко П[епелушко] говорит: «Что у тебя изменилась кровь? Не была ли ты у Егой-бабе?»
— Них, не была!
— Нет, ты не отпирайшя! Если была, то не таи!
— Эх, правильно, я была, огонь угас — я ходила по огонь!
— Ну, завтра ми не поедем, ми запрячемся; ты поди к ней, тоже у ней проши огонь. Скажет: дай мне кровь пить — то ты скажи, что пойдем [ко] мне, то дам. А ми лягом — один полистенку, второй под кровать, а третий сголовье.
Пошла Егой-бабе, что «бабушка, дай огонек, огонь угас!» Она говорит: «Дай пить кровь!» — «Ну, бабушка, пойдем мне домой, тогда дам кровь!» — «Ладно!» Привела домой. Шяла [Era], отдала к ней вошки искать голове и стала пить кровь. Она у Егой-бабе голову росплела: одну косу брошила полистенку, другую под кровать, третью под сголовье. Пойма́ли они за косы, и соскочили, и стали Егу-бабу бить — двое руками, третий пинками. Ега-баба стала [просить]: «Меня упуштите!» Ивашко П[епелушко] говорит: «Дай живую-молодую воду». Ега-баба отвечает: «Стоит перед дверми омбар, лы́тком [дверь] све́зана, гомни́шком запечатана, потом переднем ме́ште стоят две воды: на правой стороне стоит худая вода, на левой стороне стоит хорошая вода». Ивашко П[епелушко] пошел. Вошел омбар. На левой стороне стоит вода, омакнул перчик — совсем почернел. На правой стороне стоит вода, омакнул палец — совсем побелел. Почерпнул живую воду и вжал воду переставил <с одной стороны на другую>, чтобы она [Era] замешалась. Вжал пришел домой. Ега-баба говорит: «Отпуштите меня!» — «Ладно». Отпустили. Ега-баба пошла. Зашла этот омбар, замешалась и напилася плохую воду и идет к ним самим их дом прямо. И сказала: «Ну попробуйте, теперь бейте меня хорошенько!» Стала с ними́ драться, но также ничего не могут сделать.
Ивашко Пепелушко поймал за го́лову и со́рвал, выбросил окно. Глянули окном: идет голова на коса́х к омбару. Погонили эту голову и еле-еле ее застали у омбару — чуть не вошла омбар. Вжяли поймали эту голову и по мелким частям изрубили.
Ивашко Пепелушко сказал: «Нада лечить руки, ноги и глаза этой живой водой». Руки приложили у безрукого, живой водой помазали — и с руками стал; потом у слепого глаза живой водой помазали — и с глазами стал; потом у Ивашки П[епелушки] помазали ноги — и [с] ногами стал. «Ну, — Ивашко П[епелушко] сказал,— ну, робята, возьму я Марфиту-царевву замуж, а вы ходите по своим местам, только спроводите, котором городу родился, меня спроводите до того города». Его спроводили как следует, он приехал в тот город, где родился, даже его приняли и сказали: «Третий год чебя розыскиваем, что царь помер и посадить некого было, кроме чебя...»
Его посадили царом, и стал жить-поживать навечно царём.
(Зап. от Киселева С. П. 20.III.41. Запись С. И. Боло)
1 Т. е. поцеловать руку.
2 В смысле: не уладимся.
2 Т. е. заповедь.
4 Т. е. ее, заповедь, выполнил.
5 В тексте: «к воро́ту».
6 Т. е. секти, сечи — сечь.
7 Т. е. гнать.
8 Т. е. седло.
Памятники русского фольклора. Фольклор Русского Устья. Отв. ред. С. Н. Азбелев, Н. А. Мещерский. Ленинград, 1986.