Жил-бул хришянин. У хришянина этого ро́дилася дочь. Жили, жили, жили. Потом вдруг родилась другая. Потом трэччья. Ещё немножко пожили. Родилась четвертая. Потом пятая, потом шестая, потом семмая. Потом и вошьмая родилась.
Хришянин говорит: «Что это за диво? Какие подряд родились вошемь дочерей? Пойду эту вошьмую дочь вожьму, об угол удару». Вжял, пошел. Хочет ударить — вдруг старушка. «Здравствуй, дедушка!» — «Здравствуй, бабушка!» — «Что делаешь, хришянин?» — «Вот вошемь дочерей родились подряд, вошьмую хочу об угол колотить». — «Полно, дедушка, — говорит, — дай мне наместо дити воспитывать». — «Вожьми, — говорит, — бабушка, дивия́ би ти с меня вжяли ее». Старушка вжяла эту девочку унесла.
Джэ, эта девочка как подросла, стала похаживать; и чувствует эта девочка: эта старушка редко видится в глаза.
Джэ, об одну пору эта старушка сказала этой девочке: «Я окошечко закрою, а ти меня потерашь, а окошечко не отворяй».
(Между этим врэмом девка виросла, целая баба стала). Сидела, сидела, сидела, вдруг об онну пору это окошечко и открыла. Вдруг взглянула — увидела этим окошком: сидит мать божья с Миколаем-чудотворецом на престоле. И назадь закрыла окошко.
Посидела, посидела; как вечер стал, эта старушка пришла. Спрашивает: «Ну, сказывай, — говорит, — расскажи, любезная: что, окошечко отворяла?» — «Нет», — говорит. «Как не отворала? Ти отворала». — «Нет, — говорит, — не отворала». — «А ти, — говорит старуха, — лучче признавайся». — «Нет, — говорит, — не признаюсь». — «Если ти не признаешься, я чибя унесу в чисто поле, вшю чибя раздену, брошу в такую траву, чтоб вше через твое тело сквожь шла: такая будет острая трава». — «Ну, ланно, бабушка, сама знаешь, а я не сознаюсь». Вжяла старушка унесла эту девку, брошила в такую траву — ее тело скрозь вшя прошла эта трава. Старушка назадь ушла. Об онну пору купеческой сын пояхал гулять и как раз нашел эту девку. Привез. «Ну, что, тятенька, мамонька, нашел я па поле какую-то девку, а привез себе на жены». Одели её как следует.
Жили, жили, жили. Стала она в интересном положении. Нни, часы исполнились — родился мальчик: по локоть руки в золоте, по колен ноги в шеребре, на лбу солнцо, на затылке мешец, и по косицам — часты звезды. Как она раздрадилась, ребенка вымыли, повалили. Как спать люди вшё лягли, нихто не слыхал — приходит сама эта старушка к этой женщине: «Ну, — говорит, — расскажи; отворала ли ти окошко?» — «Нет», — говурит. «Как нет, — говурит, — зачем таишь? Лучче сознайся». — «Нет, — говорит, — бабушка, не сознаюсь». — «Если ти, — говорит,— не сознаешься, я вожьму у твоего ребенка отрежу правый мизе- нец, намажу кровью твои уста, а ти будешь доутру немая. А чибе скажут, что ти съела ребенка. А ребенка я с собой вожьму». — «Ланно, — говорит,— как знаешь». Вжяла старушка отрезала у младенца правый мизенец и намазала кровью ее уста и вжяла ребенка с собой. Поутру стали — ребенок нету, а женщина совшем немая. «Вот, — говорят, — ребенка съела».
Джэ, жили, жили, немножко пожили. Она стала с языком. Жили, жили. Тоже стала в интересном положении. Нни, часы исполнились — родился мальчик: по локоть руки в золоте, по колен [ноги] в шеребре, на лбу — солнце, на затылке — мешец, по косицам — часты звезды.
Вечер стал. Спать лягли. Женщину повалили. Ребенка омули и с матерью повалили. Как люди вше лягли, потихоньку приходит эта же старушка. «Ну-тко, — говорит, — расскажи; окошечко открывала ли?» — «Нет, — говорит, — бабушка». — «Ну, если ти не сознаешься, я у младенца стрежу правый мизенец, помажу твои уста кровыо — ти будешь поутру немая, а чибя признают: съела ребенка». — «Сама знашь, бабушка, — говорит, — делай, как хочешь». Вжяла стрежала правый мизенец у младенца, намазала кровью ее уста и вжяла его1 с собой. Поутру встали — немая, и ребенок нету. «Вот, — говорят, — второго ребенка съела». Стали советовать: раз детей ест, надо убить; муж на это отвечает: «Пусть еще первая вина прощена, тозны трэччью вину сделай, а тозны надоть ее убить».
Жили, жили — тоже стала в трэччий раз в интересном положении. Нни, часы исполнились — родился простой мальчик. Как он родился, вжяли, родительницу повалили. Как люди вше лягли, приходит эта же старушка — ничто не узнал. «Ну, — говорит, милая, расскажи, только не таи: окошечко отворала?» — «Нет, — говорит, — не открывала». — «Если ти таишь, я с младенца стрежу правый мизенец, намажу твои уста кровью — ти будешь немая. Чибя скажут: трэччьего ребенка съела. Потом чибя живую положут в гробницу н похоронят». — «Ну, ланно, — говорит, — сама знашь». Вжяла стрежала правый мизенец, намазала ее уста кровью. Младенца с собой вжяла.
Поутру встали — она стала немая, и ребенок нету. «Трэччьэго, — говорят,— ребенка съела. Ну, таперя уж убить ее надо-т[ь]». Стали посоветоваться. Муж ее говорит: «Чем ее убить, а лучче вшего похоронить ее живую». Гроб дошпели. Могилу вырубили. Понесли на могилу. В могилу спустили. Хотят погребать. Вдруг увидели: с самой с [в]осточной стороны открылось небо; видят: спуштилась старушка этим открытым. Ведет два мальчика: по локоть руки в золоте, по колен ноги в шеребре, на лбу — солнце, на затылке — мешец, а по косицам — часты звезды. Трэччьего мальчика, простого, несет в руках. «Что, — говорит, — делаете?» — «Вот, — говорят, — эта женщина съела трох ребенков, а ми ее живую хороним». — Ну-тко, — говорит, — видерните». Видернули. «Нут-ко, разбейте гробницу». Гробницу разбили. «Ну что, — говорит, — скажи: окошечко отворала?» — «Э, — говорит, — открывала». — «Расскажи, — говорит, — кого видала?» — «Вот, — говорит, — я видала этим окошечком мать божью с Миколаем-чудотворецом на престоле». — «Ну, — говорит, — таперя бери своих детей. И живи как следует». И эта старушка поннялась на небеса швечкой.
Стали жить да быть, поживать до таперя.
(Зап. от Киселева С. П. Косухино. 18.IV.46. Запись Н. А. Габышева)
1 Т. е. младенца; в рукописи: ее.
Памятники русского фольклора. Фольклор Русского Устья. Отв. ред. С. Н. Азбелев, Н. А. Мещерский. Ленинград, 1986.