Жил-бул хриштиянин. У его три дочери. А недалеко от них человек живет — неизвестно какой. На шендуху поедет (этто человек-от) — медведем обертыватся, а домой приедет — человеком.
Аннезду пошел к старыку. «Онну, — говурит, — девку дай на жены: онному жить надоело». Так. Старик отдал старшую дочерь. Он привел ее домой этот человек. И дал ей ключи: двенадцать амбарам ходи, а в тринадцатый не ходи — который лычком завезенный, говешком запечатанный. Ну, он уехал на шендуху.
Она вше амбары обошла и думат: «Что в этот амбар я пойду? Сто в нем ешть?» Пошла. Амбар открыла. Стоят две бочки: в онной золото, а другой — жива-молода вода. Она в золото перчик1 спуштила, и перчик в золоте у ней. Она его сгребла, скребла — вше в золото. Тряпицей завезала. Муж прияхал. «Чего, баба, перчик дотлела?» — «Лучинки щипала да отрезала». — «Давай излечим». Перчик развязали, трапку-то, — перчик в золоте. Он догадался, что она в этот амбар ходила, в который он не велел. Шъел жену-то, вше месо висосал и коски за чувал наклал.
И опять пошел к старику. «Дай, старик, дочерь». — «Увжа, как дочерь? — отвечает старик. — Ти ведь вот вжял дочерь». — «Я знаю, вжял; она худое сделала — я ее шъел». Старик испужался и отдал шереннюю дочерь. Он опеть ее дома привел, как ту же самую. Этот тоже наказывал, как той же. И сам уяхал на шендуху. Она опеть посла к этому амбару, то же самое амбары открыла, эти же бочки два стоят. Онно — золото, друга — жива-молода вода. Опеть в золото перчик спустила. Скребла, не скребла — перчик в золоте. Опять пришла домой, тряписцой завязала. Муж прияхал: «Чего, баба, перчик дошпела?» — «Лучинку щипала да отрезала». — «Давай излечим», — опеть зарэвел на нее. Развязали — перчик в золоте. Опеть шъел, коски за чувал наклал.
Пошел к старику. «Старык, дай девку». Старик ничего не сказал, заплакал. Обе со старухой заплакали. Догадались: другую девушку шьел. Отдали посленнюю, ничего не сказали.
Привел домой и наказывает то же самое, что двум старым женам наказывал. Сам уяхал на шендуху. Она вше амбары обходила и пошла в этот амбар самый, агде две бочки стоят. Так. Посмотрела в бочке ту и другую, вжяла щибинку и спуштила — которая со золотом-то бочка, в ту и спуштила. Посмотрела: щибинка в золоте́. Она вишла да на амбар брошила. И домой пришла.
Муж прияхал. Смотрит этой бабе на руки: у ней руки хорошие, не завязаны тряпицей. Он ее любит, почитает. «У, — говорит, — баба, завтра я поеду на промушел». Она говорит: «Ланно». Утром штали, он уяхал на промушел. Она жяла, онной шестры коски разобрала и онного человека подобрала. Принесла живу-молоду воду, отпрыснула косточки — косточки страшлися. В другой раз отпрышнула — кожичка начанулось, в трэччий раз отпрыснула — кровишко заиграло. Четвертый раз опрыснула — шестра ожила, шренняя шестра. Вжяла и положила в сумку да хлебами обклала кругом. И витащила в чулан. Муж прияхал. Она его2 чаем напоила и гуврит ему: «Муж, ти би сходил к нашим да посылочку унес». — «Ланно, давай; налажена, посылка?» — у ей спрашиват он. «Налажена давно, — она отвечат, — вон, в чулане сумка, бери ее да неши нашим». Вжял из чулана сумку и унес старику, старухе. Брошил через порог: «Нате вам, девка посылку послала». И сам ворочился домой. Баба его штретила и смеется, думат про шебя: «Шестру отправила домой».
«Муж, ты когда поедешь на промушол?» — спрашивает его. Отвечает он: «Завтра поеду». Ланно. Утром стали, он уяхал опеть на промушол. Опеть собрала шестрины кости и живой-молодой водой отпрыснула. Косточки срослися. Другой раз отпрыснула — кожишка начанулась. В трэччий раз отпрыснула — кровинка заиграла. В четвертый раз отпрыснула — шестра ожила, старша-то. Она ее вжала, положила в сумку, да хлебами обклала кругом, да винесла в чулан. Опять муж прияхал из промушла, чаем напоила она его и говурит: «Ти би сходил к нашим да посылочку унес». — «Ланно, давай. Налажена ли посылка?» — «Давно налажена — в чулане сумка». Вжал эту сумку, принес старику, старухе, через порог брошил: «Нате вам посылку, девка послала!» И сам воротился домой. Баба его стречает и думат про шебя: «Опять шестру отправила».
Опять его спрашивает: «Муж, когда поедешь на промушол?» Он отвечает: «Завтра». — «Ты когда приедешь, я посылку положу на дворе. Ти к нашим унеси!» — «Ланно, Мария, унесу!» — «А ти меня не шевели, я буду рукавицы шить на избе». — «Ланно, ланно, Мария, унесу».
Они живут очень дружно. Он уяхал, она после его осталась, принесла чугунную ступу, надела на ее плаччо да курму, подвязала платком, винешла у трубы чувальной и поставила. И сама вишла на двор, со сумкой, и винесла несколько хлебов, легла в сумку, заповоралась и лежит шибе, радехонько. Муж прияхал, пил или не пил чай — неизвестно, понес сумку. Идет со сумкой — сумка очень тяжелая. Нес, нес сумку и брошил. «Ах, шисти би на песок да шьисти бы сладкий пирожок!» Она из сумки отвечат: «Вижу, вижу, бачушке скажу!» А он думат: котора стоит у трубы, да та отвечат. «Мария хорошая, Мария пригожая, вше видит да слышит». Принес сумку, через порог брошил к старику, старухе: «Нате вам, девка посылку послала». И два ковша холонну воду выпил. Ворочился домой, пошел. Видит: эта его жена на трубе стоит. «Поди-и, Мария, простудишься», — говурит он ей. Ступа стоит. Еще раз закричал — ступа сто́ит. Еще раз закричал — ступа стоит. Дошел до дому, обзадорился, схватил за плаччо и дернул за плаччо. Полетела ступа чугунная да к нему на лёнь да и убила до шмерти.
(Зап. от Шкулевой А. Н. Полярное. 6.IV.46. Запись Н. А. Габышева)
1. Т. е. перстик — пальчик.
2 В рукописи: ее.
Памятники русского фольклора. Фольклор Русского Устья. Отв. ред. С. Н. Азбелев, Н. А. Мещерский. Ленинград, 1986.