Не в котором царсве, не в котором государсве живал-бывал Антиуха Антиусский — нада всема царами cap и надо всема королями король.
Де хорошо. И слышит: другом царсве у сара есь дочь по имени Ште́рма-Сте́рья, красавица уж неописанная. Ну, хорошо. Призывает сех своих бояре, приближённых министерей, думных сенаторы.
«Ну, что, князе, бояре, думные сенаторы и приближенные министеры, придумайте, пригадайте, присоветуйте. Я доходю по своей учености: у сара есь дочь, красавица неописанная, по имени Стерма-Стерья, а хочу я на ней яхать свататься». Ну, княжи, бояре, думные сенаторы, приближенные министеры отвечают: «Ну хорошо, можно и свататься».
Де жял побежал на корабле. Де бяжал, бяжал. Подбежал тот город. Сходни выброшили, по сходням вышли. Де ражоставили шатры и стали ночевать. Поутру стали и послали сару свата. Сар не отказыват. Де овенчалис.
Стали пировать, столовать двенадцать суток без пробуду. Де под свой город прибежали. Тоже стали пировать, столовать двенадцать суток без пробуду. Ну, хорошо. Де с такой радости обернул вес[ь] свой город красным бархатом.
Де бога просит, молебны служит, приклады прикладыват. «Подай, бог, сына либо дочь — при бладости на утеху, при старости на замену, при шмертном часу на помин душу». Де немножко пожили. Жена стала интересном положении. Дни, часы исполнились — родилася дочь.
Жяли окупали, окрештили, по имени дали Филипуста. Как на траву упала, так и по комнате швет стал от ея красоты. Отделили особную няньку, определили особную комнату и отдали няньке вошпитывать.
Де жили-жили — померла у него жена. Обдернул свой город черным бархатом. Шнял с ней смертной патрет. И посылает людей, где бы подстал етот натрет какой-нибудь женщине, чтобы привежли к нему на жены. Де уяхали и еждили три года по вшем царсвам, по вшем королевсвам, и нигде не постал етот патрет. Прияхали назадь. И рашшкажали, что нигде не подстает етот патрет.
«Ну, — говорит, — пояжайте другой раз. Хоть, — говорит, — якутка будь, хоть юкагирка, хоть и, — говорит, — чукчанка будь — де-нибудь бы только, — говорит, — подстал». Де уяхали. Три года еждили — даже нигде не подстал, назадь прияхали. И расскажали: даже нигде не подстает. Ну-к, что же будем делать?
Де жили-жили, друг об одну пору на ум к ему пало, что «где-то у меня была дочь. Ну, зовите мою служанку, где мою дочь вошпитывали». Де прижвали служанку.
— Ну, что, служанка, где моя дочь, живая?
— Э, живая, — служанка скажала.
— Ну-тко, — говорит, — приведи.
Де служанка привела. Жял материн патрет подставил к ней: самый тут какой и был — се ровно как мать. Ну, и скажал: «Ну, что, служанка, пусь моя дочь живет у меня при дворце». Де стал держать у себа. Ну, подросла. Уж так подросла — даже стала целая невеста.
Ну, хорошо. И стал об онну пору приступать додери. Доць его отвечает, что «ето, тятенька, делаешь ты перед последнема годами, убьет тебя громом, а меня сожгет молоньей, ешли только шойдемся, а ешли не шойдемся, то помрем православной смертью». — «Да, — говорит, — не может быть», — он к ей отвечает. Ну, хорошо. «А вот, — говорит, — если ты мне не веришь, первой раз мы сойдемся — нас никто не ужнает, другой раз мы сойдемся — полгорода люди ужнают, полгорода не ужнают, а ешли третий раз сойдемся — вешь город ужнает».— «Да не может быть, чтобы нас ужнали». — «Да, ешли, — говорит, — так ты говоришь, паштели по городу крашные шу́кна».
Де вечер стал ставать. Он наштелил по городу красные сукна. Де спать лягли. Сошлися. Поимели дяла. Де поутру штали. «Ну-тко, — говорит, — поди: сукна пошмотри».
Де пошел. Штал шмотреть: се рно1 как с бажару, как теперь поштелил. Пришел и рашшкажал швоей доцери: «Вовсе, — говорит, — с нова — ла́сно поштелил». — «Вот, — говорит, — значит, нас никто не ужнал». Де вечер стал. «Ну, — говорит, — по городу опеть, — говорит, — наштели сукна крашные».
Де шпать лягли. Поутру штали. «Ну-тко, — говорит, — поди пошмотри». Пошел: половину-то совшем гряже да болоте, а половина вовше совшем с но́ва. Пришел швоей дочери. «Вот, — говорит, — половина совшем гряже да болоте, а половина совшеи с нова! — «Ну, вот, — говорит, — значит, полгорода люди нас ужнали — полгорода не ужнали».
Ну, хорошо. Де вечер стал. Наутро говорит: «Поди опеть наштели шукна по городу». Пошел наштелил красные сукна. Лягли спать. Поутру штали. «Ну-тко, — говорит, — поди пошмотри». Де пошел. Даже совшем гряже да болоте. Пришел и рашшкажал своей доцери. «Ну, вот, — говорит, — значит, весь город нас ужнал».
Де етот Антиуха Антиусской прижывает се свои княжи, бояре, думных сенаторей и приближенных министерей.
— Ну, что, княжи, бояре, думные шенаторы и приближенные министери. Я к вам загану загадку: ешли хто мою загадку отго́нет, тому отделю полжитья и полбитья, и пол-имения твоего, и половину город людей, и посли́ моей шмерти тот сядет на царсво на мое. А ешли хто не отганет, вокруг мой дом поставленные двенадцать тынинок — вот у того и будет головка на тынинке штоять.
— Ну-тко, — говорят, — какова твоя загадка, послушаем.
— А вот, — говорит, — моя загадка: муж жену не видит, и жена мужа не видит, ложу не имею и без ложи не бываю, пью швою кров и ем швое тело.
Те хочь и жнают, а говорить не шмеют, де как его боятся, а говорят другое. Другое скажет — он посекот у него голову.
Де другом царсве живет Омполор Корольчи́цкой. Ну, хорошо, и он об онну пору «поеду, — говорит, — я Антиухову загадку отгадывать». Шял на корабь и отправилшя. Подбяжал под Антиуху город, сходни выброшили, по сходням вышли. Де приходят Антиуху.
— Здравсвуй же, Антиуха Антиусской.
— Э, ждравсвуй, Омполор Корольчицкой. Ну, что, Амполор Корольчицкой, я тебе загану загадку. Ешли ты мою загадку отга́нешь, тебе отделю полжитья, полбытья и пол-имения твоего, и половину город людей, и пошли́ моей шмерти шядешь на сарсво. А если не отганешь, твоя головка будет на тынинке штоять.
— Ну, хорошо, — говорит, — какова будет твоя жагадка — такова же будет отгадка. Ну-тко, — говорит, — загани.
— Муж жену, — говорит, — не видит, и жена мужа не видит, ложу не имею, бяз ложи не бываю, пью швою кров, ям швое тело.
— Хорошо, — говорит, — ты ложу не имеешь и без ложи не бываешь, пьешь швою кров и ешь швое тело; а вот, — говорит, — доць твоя шидит у теба, а ты, — говорит, — имеешь ш ней дяла.
— Нет, — говорит, — я тебе не так загадал. А ты, — говорит, — не так отгадал. А прияжжай поу́тру, дак отгадывай.
Жял шапку, поклонился и вышел. Шял на кораб и убежал под свое царсво.
Прибяжал под свое царсво. Берет на три года воду, и берет на три года еду, и берет на три года дрова, и оставляет уставшого2 сенато́ра, что «ешли будет Антиухова шила по меня, штанут шпрашивать меня, а вы к ней отвечайте, к Антиуховой шиле, сто „под ваше сарсво вчерась убяжал, дак ешо не прибежал“. А если станут с вами вояваться, вы с имя́ не противьтесь, а их провожайте хлебом да солью. Они с вами тожны ня будут воявать. Потому они не будут воявать, что на хлеб,
аа соль ражбойники жла не думают».
Де Амполор Корольцицкой отправился, де Антиух ждал-ждал — не могет дождаться. Отправляет людей, что «зовите Ампула Корольцицкого». Де те прибежали под его город: «Давайте Ампула Корольцицкого, де он?»
Ну, хорошо. Они к нему отвечают, что «под ваше царсво убежал, да еще не прибежал». — «Ну и что же, — говорят, — составим войну!» Они с има не противятся. Провожают их хлеба да солью. И Антиухова шила не воюет.
Де прибежали Антиуху. Антиух спрашивает: «Где Амполор Корольцицкой?» — «Да, вот, — говорят, — под наше сарсво убежал, да еще не прибежал».
Антиух отвечает: «А вот, — говорит, — ночёсь я выходил до ветру, а вот, — говорит, — упала бура, его кораб ражломало. Народ вешь притонул море, а он, — говорит, — поймался за онну корабельную доску, а спасется либо нет», — говорит. Ну, хорошо; как это слово. Антиух сказал — друг упала буря и стала Ампула Корольцицкого кораб ломать. Кораб вешь ражломало, народ вешь притонул, Ампулор Корольцицкой поймался за онну дошшечку, и штало его ношить моро.
Де ношило-ношило его несколько врема. Де ношило-ношило — и выбросило его на берег. И пошел сего́ма, и не жнат ни пути, ни дороги. Друг видит: город увиделся. И пришел етот город. И cap его принял с чесью и с радосью и не жнает, где ему место дать. Ну, cap спрашивает: «Какой человек, отколь к нам зашел?» — «Эй, — говорит, — несчастной морской утопленник». И штал у етого сара жить.
У сара есь дочь по имени Лу́шница-королевна. Ну, хорошо. Де жили-жили, живут. Об онну пору cap отвечает: «Ну, что, сарица, отдадим мы свою доць етому человеку научить всяким к ражным наукам?» Ну, сарица отвечает на ето: «Ну, какой мы могом давать свою доць морскому утопленнику, кому он научит ее?» Ну, cap отвечает: «Я смотру, он человек умной и ученой». Ну, сарица говорит: «Сам жнаешь; ешли хочешь отдасти, так отдай, пусь ею обучает». Де отдали. Определили ему особную комнату.
Де жили-жили. Об онну пору cap сделал бал и сожвал вешъ народ, и его [Омполора] месте и доцерью шо швоей. Де скрипки заиграли, и гормонии и му́жыки. Де он пошел плясать, Амполор Корольцицкой. Де Лу́шницу-королевну вывел, де вместе пошел плясать. И как она не пляшет, и как смотрит на его красоту. Он ей хлестнул по шоке и скажал: «Не смотри лице красоту, а смотри, — говорит, — ног наступание».
Де сарица стала ругатьса: «При нашем виде он так ее бьет, а без нас к чему же быть?» Сар отвечает на ето: «Мы отдали к ему обучать, а что угодно, пусь то и делает». Ну, хорошо. День прошел. Народ весь разошелся.
Де жили-жили. Между етим времем Лу́шница-королевна стала интересном положении. Ампулор Корольцицкой послал свата. Сар не отказыват. Овенчались. И штали пировать, столовать двенадцать суток без пробуду.
Де жили-жили — Ампулор Корольцицкой отвечает: «Я, — говорит, — побегу под свое сарсво, где, — говорит, — был у меня город». Сар отдает людей и кораб. Сяли на кораб, побяжали.
Де уж дни-часы исполнились — Лушница-королевна времом захворала, родила се девоцьку. Упала бу́ра — шпуштили шмертной якор: де уж жделать нечего, кораб уж ражбить хочет.
Де Ампулор Корольцицкой слил хрустальную боцьку и посадил свою жену хрустальную бочку и положил сголовье тысячу рублей. Ноги положил пятьсот рублей. Написал гумагу: «Ешли хто найдет, за перьем тысячу рублей, а за прогон пятьсот рублей». И спуштил ее моро етой боцьке. Как спуштил, так и утихла бура.
С такой печали обдерну́л свой кораб черным бархатом. Побежал. Де подбежал под свое царсво. Сходни выбросили и по сходням вышли. И пришел свой город.
Бяз него у етого уставшого сенатора́ родилася девоцька. Ну, Ампулор Корольцицкой отвечает: «Ну, что, уставшой сенато́р, у теба девоцька и у меня девоцька. Пусь они ростут месте, а я побегу свою жену разыскивать». Жял на три года воду, и на три года еду, и на три года дрова и отправился.
Де ети две девоцьки подросли и стали играть между́ собой. Друг об одну пору Ампула Корольцицкого девоцька уставшого сенатора́ девоцьку изобидела. Уставшой сенатор отвечает: «Ах, кака путная будёшь, несчасного отца дитя!» Выкопал к ей могилу, дак пошел да живу-то каменьями обклал.
Де вецер стал. Ноць стала. Друг бегут гости-корабельшикы мимо этот город. Прослышали голос, что плачёт человек у церкви. Сходни выброшили, по сходням вышли. И побежали на етот голос. Прибежали могиле — нутри человек плацет. Жяли каменья отброшали и ее выдернули. Принешли шебе на кораб. Ну, ладно. И отправились куды нужно.
Де бежали-бежали́, подбежали они в Ольдодо́м. Сходни выброшили, по сходням вышли и пришли они Ольдодому. Ну, Ольдодом их принял: «Ну, — спрашиват, где же вы нашли ету девоцьку?» — «Мы, — говорит, — нашли Ампула Корольцицкого городу обкладенная каменьями, а вот каменья отбросали, а вот жяли мы ее собой».
— Ну, продайте мне-ка ее.
— Купи.
— Ну за чево даитё?
— Э, — говорят, — сана́ не большая.
— А чего такое?
— Пятьсот рублей.
Хорошо. Отсчитывает к им деньги, пятьсот рублей, и берет эту девоцьку. Те, как эту девоцьку отдали, шяли на кораб и отправились куды нужно.
Де етот Ампулор Корольцицкой бегал-бегал — се припасы кончились. Даже никакой не мог найти признак и прибежал свой город. И спрашивает, что «уставшой сенатор, где моя девоцька?» — «Он[а] зади теба померла». Де плакал-плакал: чего станешь делать, негде зять!
Де берет на три года воду, на три года еду, на три года дрова, и шал на кораб, и обдернул швой кораб черным бархатом, и заперса особную комнату в корабле. Клик прокликнул, что «беж мого пожволения хто жакинет ногу — у того секу ногу, хто засунет руку — у того отсеку руку, хто засунет голову — у того отсеку голову. Хто скажет ко мне слово, у того тянуть буду язык».
Де бегали, бегали, бегали. Шполнилишь три года. Де се скончалось. Подбежали они под город Вольдодо́м. Сходни выброшили и по сходням вышли. Стали рубить лес. От Водьдодома вышла эта девоцька во двор и приходит домой и отвечает: «Ну, что же, батюшка Вольдодом, что под паше сарсво подбежали такие-то печальные люди, кабы их пожвать на обед». — «Э, хорошо, — говорит, — приготовь обед и пожови».
Жяла обед приготовила и пошла и отвечает: «Ах, какие-то печальные люди, что мой батюшко Вольдодом зовет вас вольной дом, к шебе на обед». Они ту пору на нее закричали — она от них испужалась и побежала и упала. Расшибла нос до крови и стала плакать и стала говорить: «Швет мой батюшко Ампул Корольцицкой, швет моя матушка Лушница-королевна, поили да кормили, а не думали: такие печальные люди на мня станут крицать да крове́ть».3
Ампулу Корольцицкому уши пал этот говор. И скажал, что «отпе- райте мою комнату», и выскоцил, и хватил эту девоцьку охапку, и поймал.
Этот Вольдом как услышал эти слёжы — протйву его ворот штоял дуб; и шо́рвал етот дуб, и нешет етот дуб. «Хто, — говорит, — мою девоцьку́ прогневил? Так етим дубом и зашибу». Ампулор Корольцицкой отвечает: «Сделай милось, не горачись. Шам я тебе несу, войдем твой дом. Ты мне расскажи, где ее разыскал». — «Ладно, хорошо, войдем», — Вольдодом отвечает. Де вошли.
— Ну, скаживай: где же ты ее ражышкал?
— А, вот, купил у го́стей, у корабельщиков за пятьсот рублей. Я спрашиваю: де вы нашли? Они мине говорат: нашли твоем городу, обкладенная каменьями. Вот, каменья отбросали, вот вжяли собой и привежли сюди.
Де Ампулор Корольцицкой отвечает: «Ну, что, батюшко Вольдодом, сядем месте на кораб. Первое счастие нашлось тиба, а, будь может, найдется другое». Де шяли на кораб, побежали. Де бежали, бежали.
Де подбежали ноцьное врема Ампула Корольцицково город. Сходни выброшили, по сходням вьшли. Городу́ се люди шпят. Видят церкви швет.
«Ну, что, батюшко Вольдодом, — Ампулор Корольцицкой отвечает, — куды же мы пойдем? Пойдем дома — али куды?» Вольдодом отвечает: «Нет, дома́ не пойдем, а пойдем мы церкву. А какой церкви может гореть свет ноцьное врема?»
Де пошли церкву. Вошли. Стоит женщина, богу молитса. На престоле ляжит гумага: на онной стороне лежат тысяца рублей, на другой стороне лежат пятьсот рублей. Жял гумагу поймал Ампулор Корольцицкой, прочитал: это Лушница-королевна штоит богу молится, лежат на онной стороне тысяца рублей, на другой пятьсот. Поймал ее и стал ее селовать, миловать.
Де между́ тем временем утро штало, ноць прошла. Люди се стали. Они из церкви вышли. Де Ампулор Корольчицкой вошел свой дом и стал спрашивать у уставшого санатора́, что «где моя девоцька?» Он к ему отвечает, что «я раньше вам говорил, что она померла». — «А ты, — говорит, — зацем омманываешь? Ты, — говорит, — ее живую обклал каменьями». Жял этого уставшого санатора на двянадцатих пушках рашштрелял.
Друг от Антиуха прибежали люди, что «третий год стал — разыскиваем Ампула Корольчицкого. Антиуха убило громом, а его доцерь сожгало молоньей». Ампул Корольцицкой отвечает: «Что меня разыскиваете?» Они к нему отвечают: «Мы гоним его слово, что ты отганул его загадку, посадить тебя на его царсво».
Он посадил Вольдодома на свое царсво, доць свою отдал к ему замуж, сам убежал под его царсво, и сял на яго царсво, и стал надовсима сарами cap, надо всима королями король, и стал жить да быть да и до ныне.
(Зап. от Киселева С. П. Косухино. 10.V.28. Запись Д. Д. Травина)
1 Все равно.
2 Старшего.
3 Реветь? (Собир.)
Памятники русского фольклора. Фольклор Русского Устья. Отв. ред. С. Н. Азбелев, Н. А. Мещерский. Ленинград, 1986.