В некотором сарстве, в некотором государстве живал-бувал Анчиух Анчиуской — надо вшема сарами cap, надо вшема королями король. А сам холостой. Слышит: в другом городе у другого [царя] есть дочь по имени Штерма-Штерия.
Думает умом, что «я поеду к ней свататься». И потому он едет свататься, что она такая красивая, что по белу свету нет ее крашивее. Хорошо. Пояхал. Сосватался. Сар, конесно, не отказыват. Ланно. Обенчались. И стали пировать, столовать двенадцать суток без пробуду. Джэ, бога просит, приклады прикладыват, молебен служит: «Дай, бог, сына либо дочь — при старости на замену, при бладости на утеху и при смертном часу на помин душу». Немножко пожили. Жена стала у него в интересном положении. Нни, часы ее исполнились — родилася дочь. Вжяли, искупали, окрестили, по имёни дали Пилупусто. Ланно. Как отвели к ней служанку воспитывать, особую комнату к ней отделили. Ланно. Джэ, живут. Джэ, жили, жили, жили — у Анчиуха жена померла. Он вжял с ней, с мертвого, снял патрет и по вшем сарствам, по королевствам послал ее патрет, что «какой-нибудь женщину, постанет если патрет, приведите мине на жены». Ланно. По вшем сарствам, по вшем королевствам возили, этот патрет показывали — нигде не постал.
Джэ, второй раз посылает, тоже что «пусть будет хоть ламутка, хоть чукчанка, хоть якутка», что «этот портрет где постанет, мне привежите — хто ни бул, какого низкого звания не бул бу». Хорошо. Ланно. Джэ, об онну пору совшем тоже нигде не постало и опеть прияхали назадь. Ланно. Джэ, об онну пору приляг он на подушку и стал читать книжку. Читал, читал, и вдруг ему на ум пало: «Где-то у меня була дочь». Кликнул1 эту няньку. «Сто же, нянька, — говурит, — есть ли у чебя моя дочь?» — «Ешть». — «Где она, приведи-ка мне!» Привела. Уж даже целая невеста стала: так виросла. Вжял видернул материн патрет, подставил дочери — как тут и було, как вше ранно мать. «Ну, чего же, служанка, — говурит, — вожьму на тебя2 дочь, буду держать при дворе». — «Ланно, — говурит, — бери, ланно», — говурит. Джэ, хорошо.
Джэ, держит у себя дочь при дворце и стал дочери делать такие наступи, чтобы поиметь дела. А дочь не стала соглашаться. «Ну, — говурит, — что мне, папенька, я по своей учености дохожу, ешли ми согрешим, перед нашей шмертью убьет чебя громом, а меня сожгет молоняёй». — «Не может буть, — говурит, — того». — «Ну как не может буть, как, — говурит, — не может буть? А вот, — говурит, — если ти так говоришь: когда ми лягом спать, ми первую ночь сойдемся, нас никто не узнает. А на второй раз сойдемся — полгорода люди узнают, полгорода люди не узнают. А если на трэччью ночь сойдемся, нас вешь город узнает». — «Да, — говурит, — не может буть». — «Если ти мне, — говурит, — не веришь, то пойди по городу наштели красные сукна». — «Ланно. Хорошо, — говурит, — так и сделаем, насколь проверю я твою правду». Ланно.
Джэ, вечер стал — пошел по городу, наштелил красные сукна. Джэ, спать лягли. Поутру стали. «Пади, — говурит, — посмотри на сукна». Пошел по городу: совшем чистые, даже петна нету. «Ну вот, — говурит, — нас нихто не узнали в эту ночь». Джэ, день прошел. Вторая ночь наступила. «Поди, — говурит, — поштели тоже красные сукна». Пошел, поштелил эти сукна. Поутру стали, ночь прошла. «Ну-тко, — говурит, — посмотри». Пошел. Значит, половина даже вше в гряже и бо- лоче, а половина вокше новое. «Ну вот, — говурит, — нас полгорода узнали — полгорода не узнали». Джэ, вечер стал. День прошел. «Ну, — говурит, — пойди, поштели красные сукна по городу». Пошел, поштелил. Джэ, спать лягли. Ночь прошла. Утром стали. «Ну-тко, — говурит, — поди посмотри». Пошел. И даже вше в гряже и болоче утунули. «Ну вот, — говурит, — об нас весь город узнали».
Ланно. Джэ, жили, жили — так к нему стало совестно, так к нему стало думно! И призывает вшех своих княжей, бояров, думных шенаторей и приближенных министеров. «Я, — говурит, — вам загадку загану. Если хто мою загадку отганет, тому отделю полжиччья, полбыччья и пол-именнья своего. И после моей смерти тот сядет на мое царство и будет на[д] вшема царами цар, над вшема королями король. А если хто не станет — вокруг мой дом стоят двенадцать тынинок, а если хто не отганет — у того голова будет стоять на тынинке». — «Ну-ко, — говурят, — какая твоя загадка?» — «Вот я ложи не имею и без ложи не бываю, пью свою кровь и ем свое тело». Ланно. Хоть они и знают его загадку, но не хотят, бердят.3 А там вокше говурят к нему иное, а он снешет голову и поставит на тенику.4
Вдруг с другого городу поезжает Омпол Коральчиской его загадку отгадывать. Приезжает к нему. «Ну сто, — говурит, — Омпол Коральчиской, прияхал ти ко мне отгадывать загадку?» — «Э, — говурит, — прияхал; какая будет твоя загадка, такая будет моя отгадка». Ланно. «А если ты мою загадку отганишь, то тебе отдаю полжиччья, полбыччья и пол-именья своего, и после моей шмерти сядешь на царстве, будешь над вшема сарами cap и над вшема королями король. А если, — говурит, — не отганешь, то вокруг мой дворец двенадцать тынинок с головами, онна только пустая. Твоя головка будет стоять на тынинке». — «Ланно, — говурит,—загани». — «Вот я ложе не имею и без ложи не бываю, пью свою кровь и ем свое тело». Ланно. «Хорошо, — говурит, — ти, конешно, ложе не имеешь, без ложа не буваешь, пьешь свою кровь и ешь свое тело. Вот у тебя хто сидит, самая твоя дочь, ти с ней имеешь дела, об том и загадывашь». — «А ти, — говурит, — значит, чибе я не так загадал, а ти не так отгадал; а приезжай поутру да отгадай». Ланно. Хорошо.
Он садится на кораб, этот Омпол Коральчиской, и убегает под свое сарство, берет он на три года воду, на три года дрова, на три года всякие-разные продукты и оставляет вмешто себя устаршего шенатора и говурит: «Если я поеду его загадку отгадывать, он мне чуху намнет, а мне век не отгадать, а моя головка на тынинке будет. Ну, я лучче побегу по шинему мору, а ти, старшин шенатор, остапьшя у меня; а если будет Антиухова сила, а ты с нима не противься, а проводи их хлебом да солью, потому что на хлеб на соль разбойники зла не думают». Ланно. Убежал. Этот, значит, Анчиух ждал — он не прияхал, и посылает силу: где Омпол Коральчиской, стали-прибежали под его город. «Где Омпол Коральчиской?» — говурят. «Он под ваше сарство убежал, так еще не прибежал». Ланно, пускай.
Джэ, те, значит, убежали домой и сказали Антиуху, сто «под наше царство убежал да еще не прибежал». Ну, на это Анчиух отвечает: «Я ночесь виходил на улицу — упала в то врэмо бура, а его короб разбило, вше притунуло, а он вжялся за онну корабельную доску, и он на доске спашётся али нет». Как это слово покончил, вдруг упала бура и стала разбивать его кораб, и вше стали тунуть. Омпол Коральчиской поймался за онну доску. И стало его таскать по мору. Вот таскало, таскало, таскало и виброшило на берег; он пошел пешком около берега.
Шел, шел, шел; вдруг увиделся город. Пришел в город, в этом городу cap. Приходит сару во двор. Сар его встречает. «Здравствуйте!» — сказал. Он поклонился и тоже сказал: «Здравствуйте!» Сар спрашиват: «Хто ви такие?» Он ему отвечает: «Я несчастной такой морской утопленник». Ланно. У этого сара есть дочь по имени Лушница-королевна. Ланно. Сар отвечает об онну пору: «Что же, — говурит, — сарица, я его смотру: этот человек шибко ученой и шибко умный». Ланно. «А ми, — говурит, — отдадим свою дочь этому человеку обучать вшяким-разным наукам». Ланно. Отвели к ним особую комнату. Джэ, жили, жили.
Об онну пору cap сделал бал и призвал вшех людей. Пошли, значит, скрыпки, пошли вшяка-разна музыки — стали вше танцевать. Он, значит, Омпол Коральчиской, плясать и эту самую Лушницу-королевну вивел, пошли с ней танцевать. Они стали плясать; как она смотрит и штесняется, не так пляшет, а смотрит на его красоту. Он шлевдал ее по щеке: «Не смотри, — говурит, — лице красоту, а смотри ног наступание». Сарица стала ругаться: «Такой несчастный утопленник при нашей глаз изневаживает нашу дитю, а без нас к чему-то будет?» Цар на это отвечает: «Раз, — говурит, — ми отдали ее обучать, а пусть что угонно, то и делает». Ланно. Как сарицу cap переправил, ну, на это перестала ругаться. Джэ, стали жить.
Жили, жили, жили; вдруг об онну пору эта Лушница-королевна стала в интересном положении. Он стал на вей свататься: ему как совестно, как стала от него. Сар, конесно, не отказыват. Джэ, ланно, обвенчались. Он говурит: «Дай мне кораб, то ешть как я король, у меня где-то було сарство». Ланно. Отдает к нему, значит, кораб и людей.
Шял на кораб и побежал. Бежал, бежал, а так пришла [пора] этой Лушнице-королевне мучаться шер[е]ди мора. Ну, как стала мучаться, у ней родилась дочка. И как родилашь, так сразу упала бура, то ешть сине моро не взлюбила эту погань и вокше даже кораб разбить хочет. Джэ, делать нечего, стали на шмертной якорь, дже вокше кораб разбить хочет — такая буря. Джэ, думал, думал — делать нечего, спуштил ее в хрустальную бочку, наклал всякие-разные закуски и всякие-разные напитки, положил с голови тысячи рублей, в ноги положил пятьсот рублей, написал гумагу: ешли хто найдет, за перем тысяча, а за прокорм — пятьсот. Ланно. Как, значит, пуштил на шинее моро, так и бура утихла. Ланно. Обдернул свой кораб черным берхатом. Побежал.
Побежал под свой город. Схонни вибросил, по схонням вишел, и пришел в город свой, и стал, значит, рассказывать этому старшему шенатару: «Вот так и так случилось у нас, так и так случилось». А как раз у этого старшего шенатора родилась девочка. «Ну, что же, — говурит, — устаршой шенатор, у тебя девочка, у меня девочка. Пусть эти две девочки раштут: у тебя дочка, и у меня дочка — как две шестры растут пусть. А я, — говурит, — побегу мать разыскивать». Джэ, побежал он, берет на три года воду, на три года дрова и разные продукты.
Ну, между тем этого Омпала Коральчиского дочка подросла и у старшего шенатора. Джэ, как есть они стали играть, эта Омпала Коральчиского девочка этого старшего шенатора дочку обидела. Этот старшой шенатор поймал её живую и понес, у церки обклал каменьями. Ланно. Джэ, в самую ту же ночь бегут гости-корабельщики и услышали: в городу плачет человек в ночное врэмо. Берегу приворотились, схонни виброшили, по схонням вишли и побежали город, где плачет человек у серка, обкладенная каменьями. Вжяли каменнья отброшали и хвачили, на кораб привезли. И вжяли с собой и убежали. Подбежали они под город Вольдодому. Ланно, Вольдодом принял. «Ну, что же, — говурит, — агде ви нашли эту девушку?» — «А вот ми нашли Омпол Коральчиском городу». Ланно. «Ну-тко, — говурит, — продайте мне». — «Ланно, — говурят, — за пятьсот рублен». — «Хорошо», — говурит. Отчитывает к нима деньги, они девочку отдали, девочку вжяли5 и куда надо убегли. Ланно.
Джэ, Омпол Коральчиской вше три года сбегал, продукты скончались, прибегает под свое царство. «Ну, что же, — говурит, — где, старший шенатор, моя дочка?» — «Твоя дочка, — говурит, — померла». — «Где померла?» Он говурит: «Померла у церкви». Ланно. Плакал, плакал, плакал — делать нечего, садится на кораб, берет на три года воду, на три года дрова и на три года разные продукты. И с той печали обдернул кораб свой черным бархатом и заперся в особную комнату. И сказал: «Хто без моего позволения скажет мне слово — у того тяну язык, хто засунет руку — у того секу руку. Хто засунет ногу — у того секу ногу». Джэ, бегали, бегали, бегали они — подбежали под самый город Вольдодом.
Схонни вибросили, по схонням вишли и стали рубить лес. А как раз у этого Вольдодома его дочка увидела: они рубят лес. И приходит этому Вольдодому: «Что же, — говурит, — батюшка Вольдодом, над наше царство подбежали какие печальные люди, рубят лес, а каби их позвать на обед, чтобы с нами пообедали!» — «Пожалуйста, — говурит. — Ти приготовь обед и их позови». Вжяла обед приготовила. Ну, пошла. «Ну что же, — говурит, — какие вы печальные люди, подбежали под наш город, а наш батюшка Вольдодом зовет вас в вольный дом, на обед». Они в ту пору на нее6 закричали. Она сперепугалась и побежала. [Упала] и расшибла нос до крови. И стала плакать. «А, — говурит, — швет-батюшка Омпол Коральческой, швет моя матушка Лушница-королевна, поили да меня кормили, а не думали, что такие печальные люди на меня станут кричать!» А как Омпол Коральческой услыхал эту говору, закричал: «Отпирайте комнату!» Комнату отперли, он вискочил и поймал ее в охапку и понес.
Вдруг этот Вольдодом вискакивает со своего дворца, и против его дворца стоял дуб; и сорвал этот дуб и идет. «А, — говурит, — кто мою девочку прогневил, так вас вшех этим дубом прошибу». На это Омпол Коральчиской отвечат: «Эй, — говурит, — батюшка Вальдодом, сделай милость, не горачись. Сейчас я чибе-ка ее несу, а только расскажи, где ти ее разыскал». Ланно. «Ну-тко, — говурит, — расскажи».
«Ланно, — говурит, — расскажу, а ты ко мне зайди, обедать буду и стану рассказывать. Вот, — говурит, — я купил от гостей-корабельщиков за пятьсот рублей». — «Агде, — говурит, — эти гости-корабельщики ее достали?» — «А вот самой, — говурит, — рассказывают, сто твоем городу нашли обкладенной каменьями у церкви». — «Ну, — говурит, — батюшка Вольдодом, первая счашшьё нашлося с тебя, а, будь может, второе тоже найдется через тебя. Садись, — говурит, — на кораб и побегём по шинему мору». Ланно.
Хорошо. Шяли и побежали. Обдернул свой кораб алым бархатом. Ланно. Чэ, бежали, бежали, бежали, подбежали они к Омпол Коральчискому городу. Схонни вибросили, по схонням вишли. Смотрят по часам: самая полнось. Народ вешь спит. А церкви швет винно. Ну, Омпол Коральчиской говурит: «Что, батюшка Вольдодом, куды пойдем, в дома аль куда?» — «Ну, — говурит, — зачем нам в дома идти, когды народ вешь спит. А вон в церковь какой-то швет, какой удивительный в нос- ное врэмо». Ланно. «Ну пойдем, — говурит, — в церку». Церковь зашли — стоит женщина, молится богу. Лежат на престоле на онной стороне пятьсот рублей, на другой стороне — тысяча рублей, и лежит гумага. Омпол Коральчиской подошел, поймал гумагу, стал читать. Как раз его гумага, и как раз его жену в ту же ночь виброшило в этот город. Джэ, тут нашлися. Джэ, народ стали будить. Народ разбудился весь. «Где, устарший шенатор, моя девочка?» — «Я тебе раньше говурил, что она померла». — «А где, — говурит, — померла? Она, — говурит, — вот». Как раз этого старшего шенатора на двенадцати пушках расстрелял.
Вдруг с этого с Анчиуха прибежал кораб, что, значит, Анчиуха убило громом, а дочь ее сожгло молонньей. А требует этого Омпол Коральчнского посадить на сарство, так сто он отганул его загадку. Джэ, этот Омпол Коральчевской отдает этому Вольдодому свою дочь взамуж, этого Вольдодома посадил на свое сарство, а сам побежал на его сарство шясти и стал над вшема сарами cap, над вшема королями король.
(Зап. от Киселева С. П. 13.IV.46. Запись Н. А. Габышева)
1 В рукописи: кликнула.
2 Т. е. от тебя.
3 Здесь: боятся.
4 Т. е. тынинку.
5 Описка; надо: деньги взяли.
6 В рукописи: на него.
Памятники русского фольклора. Фольклор Русского Устья. Отв. ред. С. Н. Азбелев, Н. А. Мещерский. Ленинград, 1986.