В некотором царсве, некотором государсве живал-бывал Гвидон-король. Ну хорошо. Жил-жил — сам он холостой, дожил до седой бороды и белого волосу; думает себе умом, что «после моей смерти наследника нету — хто могет урудовать таким царсвом?» И по своей учености доходит, что в другом царсве у царя есь дочь по имени Малахриста Кирбитьевна. «Ну что же, — говорит, думает умом, — поеду на ней свататься».
Сял па караб, бежал, бежал по мору, видит: бегот караб. Подбежал к пему: «здравствую», — сказал. «Ты какой король?» — «Я Видон-король». А другой говорит: «Я Додон-король», — «Куда ты побежал?» — «Я свататься на Малахристе Кирбитьевне». — «Ну, хорошо, я тоже; побегом вместе. У которого счасье больше, за того и дадут, пойдем свататься вместе».
Вжяли подбежали, сходни выброшили, по сходням вышли и разоставили шатры и стали ночевать. Поутру стали и послали два свата. Ну, и cap подпадает: «Душечка моя любезная, Милихтриса Кирбитьевна, за которого желаешь идти?» Она отвечает: «Я желаю за Додона-короля».
Додон-король — красивой, да есь в нем кровь не православная, а Видон-король — стыдной, да есь кров в нем православная. Отец сказал: «Нет, я желаю за Видона-короля, хоть он стыдной, а ось в нем кров православная». Ну, как-никак отец ей перборол: пошла за Видона-короля, и к тому отказали. Он убежал под свое царсво.
Видон-корол овенчался сечас, и стали пировать-столовать двенадцать суток без пробуду. Нищие, бедные, подзамочники, подтюрёмшики бочками катили. Убежал под свое царсво и тоже стал пировать, столовать двенадцать суток без пробуду, и тоже нищие, подзамочники, подтюрёмшики бочками катили.
Бога просит, молебны служит, приклады прикладывает: «Подай, бог, сына либо дочь — [при]бладости на утеху, при старости на замену, при смертном часу на помин душу». Де немножко пожили —жена стала интересном положении. Дни, часы исполнились — родился мальчик: как на траву упал, так по комнате свет стал от его красоты. Вжяли его окупали, окрестили, по имени дали Боба-королевич, по его красоте дали — юнища прекрасной. Де этот мальчик ростет не по дням, не по часам: как пшеничное зёрно на опаре привздымается кверху, так и он. Как он подрос и стал толковать то-другое, ну, Видон-король подпадает: «Душечка моя любезная, душечка моя прекрасная, Милихтриса Кирбитьевна, отдадим нашего юнищу прекрасного дядьке Сымбулке воспитывать и к всяким-разным наукам приучать». Она на это сказала: «Отдадим». Де отдали его.
И жили, жили — вдруг в одну праздичдую пору Видон-король поехал в церкву на обедню. Эта Малахриста Кирбитьевна, его жена, велела этом городу́ до двенадцати ворот всех заперти. И написала гумагу, и отсылает его самого приближенного министера, и подает эту гумагу: «На, — говорит, — отнеси эту гумагу Додону-королю». Он зял за город завернулса, и взял ету гумагу прочитал, и видит: пишет этой гумаге, чтобы у этого у приближенного министера снес бы голову, и въехал бы в этот город со швоей швитой, и за трама бы конскими верстами остановился. Он ворачивается назадь с этой гумагой: «Что, хозяйка, в этой гумаге выписываешь такие шмутки, а хозяин услышит — будет очень неприятно».
Ну, и отсылает другого приближенного министера. Другой хоть и видит, а идет. Зял гумагу, донес королю Додоиу. Король Додон зял гумагу, прочитал, у этого у приближенного министера и голову снес, и въехал со швоей швитой этот город, за трема за конскими верстами остановился.
Ну, вышла она на красно крыльцо, вынесла она подзорную трубку, подвела она к правому свому глазу и, правду, смотрит: въяхал Додон-король в город и за трема за конскими верстами остановился. Вошла домой, и распустила зана́весу, и легла под занавесу, и стала хворать.
Де то служба в церкви прекратилась, Видон-король приезжает назадь, ну и спрашивает, что «душечка моя любезная и душечка моя сердечная, чем же ты хвораешь, коко же тебе нужно лекарсво?» Она к нему отвечает: «Лекарсва такого не нужно — за городом ходит быцёк-златорожо́к, поди быцка убей, кровушки попью и мяска поем — здрава буду».
Ну, хорошо. Застегивает все свои булаты молодецкие, все свои пристежки богатырские, берет саблю вострую и копье бурэумецкое. Она к нему сказала: «У, боже милосливой, быдто на войну наряжаешься — взясти шейку завернуть, кровушку надоить и больше ничего». — «Эй, — говорит, — правду самую говоришь». Расстегиват се свои златы и булаты молодецкие, се свои пристежки богатырские, не берет саблю вострую и копье бурзуменское.
Ну, хорошо, де пошел. Идет, за город завернулся и, правду, видит: ходит бычок-златорожок. Зял быцька поймал, зял шейку завернул и стал кровишку доить; де увидел Додон-король — его погонил.
Вот он от него побежал, де бежать: первым воротам прибежал — запертые, другим прибежал — запертые, к третьим прибежал — запертые, к четвертым прибежал — запертые.1 Тринадцатые были незапертые, он хотел воскочить — Додон-король выдернул пистолет да его стре[л]ил. Стре[л]ил и попал в самое межкрыльцо. Тут-ка и упал Видон-король. И въяхал [Додон] этот город со своей швитой. И до двенадцатих ворот всех велел отперти.
Этот Бова-королевич. как подрос и стал толковать и то, и другое, вышел на двор и подходит своему дядьке Сымбылке. «Ну, что, — говорит, — дядька Сымбылка, почто же, — говорит, — у нас полгорода люди плачут, полгорода веселятся?» — «Эй, — говорит, — дитятко, не знаешь, не ведаешь: мать твоя злая, мать твоя лихая и подволошница-лисица извела твоего отца и повязалася с другим и скоро изведет нас». «Эй, — говорит, — дядька Сымбылка, как я, — говорит, — но своей учености дохожу, был завоеванный у моего отца Сымынград. Кабы, — говорит, — под него бежать!» — «Эй, дитятко, — говорит, — еще мал, на коне не усидишь».
Де жили-жили, мешяц прожили. «Ну, — говорит, — дядька Сымбылка, побегом». Де сяли на коня и побежали ночное время.
Самый ту же ночь Додон-король проспался и утром стал и говорит: «Ах, душечка моя любезная, ах, душечка моя сердешная, Милихтриса Кирбитьевна, такой-то я видел сегодня нелюбо́й сон, что Боба-королевич, юнища прекрасный, после отцовской смерти будет на мне отцовскую кровь отметать. А нужно, — говорит, — его сюды». — «Э, — говорит, — нужно», — мать сказала.
Де послали посла по него — ночей, говорят, под Суминград убежали.
Вышла она на красно крыльцо, вынесла она подзорную трубку, подвела она к правому свому глазу и смотрит: полдороги выбежали. Де Додон-король собрался и погонил, де тот дядька Сумбылко отвечает: «Оглянись, дитятко, погони нет ли?» Боба-королевич оглянулся: «Э, — говорит, — дядька Сумбылка, гонят». — «Оглянись, — говорит, — далеко ли?» — «Эн, — говорит, — дядька Сумбылка, на конском хвосту вертятся». Де близко стал, Суминград увиделся. Де уж подбежали близко, отворился стеной: дядька Сумбылка воскочил — Бобин конь поткнулся, и Боба с коня свалился, и Суминград закрылся. Тутака и поймали.
Жял король Додон написал гумагу матери-те. Написал гумагу: «Этта, — говорит, — судьбу решу али тебе донесу». Она к нему написала: «Нет, мне донеси». Его отослал, а сам остался Суминград рубить. Рубил-рубил — даже никого не мог вырубить и приезжает назадь.
Ну хорошо, засадили его сорок сажень темницу, стали его морить томной и голодной смертью. Утром, вецером дают по одному сухарчику и по одной ложке воды, сидит темнице сам он. Подошел матери ангель,2 и поехала она церкви на обедню. Он окошечко вылез до половины и сказал: «Ах, мать моя злая и мать моя лихая, подволошница-лисица, извела моего отца и изводишь теперь меня! Пошли мне, — говорит, — для своей андели милостыньку христову». Она на ото сказала: «Смотри, на матерь злобу питает!»
Де это вечер стал, служба прекратилась, и приехала назад из церкви и стала стряпать на змеином сале пирог, и самая которая служанка с ним нянчилась, от матери крадчи пекет подорожнички. Ну, и состряпала пирог на змеином сале и самую же эту няньку отсылает: «На, — говорит, — отнеси Бовы-королевичу». Де это нянька несет.
[Бова говорит:] «Мати — так мати и есь, ужалилась, послала гля своего ангели милостыню христову». Нянька отвечает: «Состряпала пирог на змеином сале, как съешь, — говорит, — лопнешь-треснешь по мелкому зе́рну на три части». Он к ней отвечает: «Не могет быти, чтобы мати дак тое будет делать». — «А вот, — говорит, — если мне не веришь, за окном пригонилась цепная собака — отломи кусок да брось к ней».
Он кусок отломил и бросил — покамесь собака хватала, и на три частя сорвало эту собаку. Зял пирог выбросил окно и заплакал. Эта служанка подает ему свои подорожнички: «Это, — говорит, — от меня». Он к ней сказал: «Замки не допирай и дверь не докрывай, жить буду — и тебя замуж возьму. Она к нему сказала: «А где ты сидел, я тут буду сидеть». Вышла, замки доперла и двери докрыла.
Сидел сидел, плачет и сам по часам смотрит: полночь дошло — друг из переднего места катится мед-самосед,3 самой прикатился к нему меж ноги. Хватил этот мед-самосед и во двери стре́лил. Замки у двери сё порожно ушло, и выскочил. И выскочил — сё заперто, ся ограда заперта. Стал церез ограду царапаться. Царапался, царапался — церез перевалилса.
Церез перевалился и утурилса и ничего не помнит, лежит без чувствия. Друг учувствувался, голос нанесло — Боба-королевич выломал тюрьму, дак убежал. И запрятался от них будто за ограду, стоит. Мимо него ездят, не видят.
То есь ветер стал, и голос потерался. Се замолкли, побежал на сендуху. Бежал, бежал, бежал и выбежал он на синее море. Из себя он был нежного вошпитания и напился рассольную воду, и совшем его [в]здуло, и лежит беж чувствия, совшем стал не в шилах.
Друг бегут гости-корабельшики, и месте с нима был главнокомандующий. И скомандовал: «Господа, берегу есь, — говорит, — человеческое сдыхание». Берегу приворотили, и сходни выбросили, и по сходням вышли. Пришли: лежит человек, от его красоты ся селения4 шияет, и совсем его здуло. И пришли на караб и рассказали: лежит такой человек, от его красоты ся селения шияет, и совшем его здуло.
Вместе с има был дохтур. И сказал: «Господа, подьте, принесите его на холстах на караб». Зяли на холстах принесли на караб, и дохтур подал раза два лекарсво. И смаху вылечил.
Ну, и стали спрашивать: «Какое тебе имя, какое изочество, с какого городу?» Он к ним отвечает, что «я не знаю сабе не има и не изочесва, а только то знаю, а има и изочесво: отец мой — панамарь, и мать моя — панамарица, на салдат платье мыли и меня воспитали».
Сделал гусли-самогуды, сидит на корабле играет, те зяли побежали на корабле по морю. Бежали-бежали — и подбежали они под город Зензивею Адырычу, сходни выбросили, по сходным вышли, и разоставили шатры, и стали ноцевать.
«Сто, юнища прекрасный, — говорят, — пойдем шатер». Он к ним отвечает: «Нет, — говорит, — не пойду». Сидит на корабле, гусли-самогуды играет.
У этого у Зеизивея Адырыча есь дочь но имени Дружевна-королевна. Вышла на двор и приходит своему отцу. «Ну что же, — говорит, — тятенька, подбежали под паше царсво гости-корабельшики. От такой сидит на корабле юнища прекрасный, от его от красоты даже вся селения сияет. Попросить бы можно было у них этого юнищу прекрасного — может, отдадут». — «Э, — говорит, — можно, лишь бы, — говорит, — они к нам отдадут».
Зензивей Адырывич сказал: «Зовите гостей-корабельшиков». Де призвали гостей-корабельшиков: «Ну сказывайте, гости-корабельшики, сказывайте, де вы нашли такого юнищу прекрасного?» Они к ним отвечают: «Нашли на поле, нашли такого больного и вылетили и берем собой». — «Ну, уступите мне-ка его». — «Хорошо, уступим за пятьсот рублей». — «Ах, — он сказал, — каки деньги станет на него тратить!» Дочь сказала: «Ну, разве у нас денег нету отдатти?» — «Ну, как у него была любимая дочь, не захотел словом прогневить, сказал: «Ну, хорошо, купим». Зяли купили, деньги отдали. Гости-корабельшики деньги зяли и убежали.
Ну, хорошо, Зензивей Адырывич спрашивает: «Какое тебе имя, какое изочесво, с какого городу?» Он к нему отвечает: «Я не знаю ни имени себе, ни изочесва. И только то знаю: отец мой — панамарь, мать моя — панмарица, на салдат платье мыли и меня вошпитали».
«Ну, — говорит, — если ты такой человек, то поди конюшну, конское говно выгребай». — «Хорошо, — говорит, — ты за меня денежки давал, куда пошлешь, туда и пойду». Сидит и в конюшне конское говно выгребает и между тем в гусли-самогуды играет.
Друг об одну пору, самое ночпое время, пришла Дружевна-королевна с д[в]ума няньками и стала танцовать. Танцовала, танцовала и не узнала, когды ночь прошла, и ушла домой, и приходит к свому отцу и говорит: «Ну что же, тятенька, чем держать его конюшне, дали бы его мне в повара». — «Э, ладно, — говорит, — хорошо, подьте, — говорит, — зовите его».
Зяли призвали: «Ну что, юнища прекрасный, идешь моей дочери на услуги, на повары?» — спрашивает. «Э, хорошо, — говорит, — иду». Де стал у ней жить и стал приготовлять к ней: и чай разливает, и ужину и обед приготовляет.
Друг об одну пору стал приготовлять ужину, и приготовил, и поставил прибор. Она уронила вилку. Он скорее вернулся под нее и положил на прибор. Она ту пору его поцеловала. Он от них в ту пору обстыдился, бросился от нее об кирпичевый мос и обломил голову. Она его жяла поймала и обвязала и со собой спать повалила.
Ну хорошо, ночь прошла, и немножко пожили, друг приехал король Есаул и сватается на етой на Дружевне-королевне. Зензивей Адырывич не отказыват, а Дружевна-королевна не хочет. Де етот король Есаул, как быдто ее жених, и отдаст со своей стороны на слуги Терлапка.
Немножко пожили и во одно прекрасное время сяли они, ети короли Зензивей Адыревич и Есаул, за обод, друг стекло проломилось — на стол упала калена стрела. Подпись подписана, и ярлык написанной: едет короля Манкубруна сын на этой королевне свататься. И пишет: «Добром дашь, не дашь — худом вожьму и вешь твое царсво выжгу и выпленю».
Де этот Зензивей Адыревич вилку положил, думает: «Как будем с ним воевать?» Король Есаул отвечает: «Из твоей шилы не выберется — из моей выберется, из моей не выбёрется — из твоёй выберется. А сегды́ выпуштили моё шилу». Де зяли выпуштили короля Есаула шилу — сю прибили. Зензивея Адыревича шилу выпуштили— [в]шю прибили. Под послед Зензивей Адыревич и король Есаул выехали вместе. Спинами-те их месте связал, не убил ничего, за гору бросил.
Этот юнища прекрасный спал-спал и проснулся, и вышел на двор, и приходит домой. И говорит, что «Дружевна-королевна, почто у нас кони [р]жут, и коровы мычат, человеческого сдыхания очень много приумножилось?» Она к нему отвеачет: «Ты спишь, ничего не знаешь, а вот, — говорит, — сяли за обед король Есаул да мой отец — стекольчато окно проломилось, на стол упала калена стрела. Подпись подписана, ярлык написан: едет короля Маркубруна сын, на мне сватается; пишет: добром дашь — добром вожьму, добром не дашь — худом вожьму, вешь твое царсво выжгу, выпленю. Короля Есаула, моего отца шилу выпустили — сю прибили. Под послед двое вместе выехали — он их спинами завязал да за гору бросил». — «Э, я, — говорит, — поеду», — к ней отвечает. Она к нему говорит: «Не ежди, неравно он тебя убьет». — «Нет, — говорит, —
поеду». Пошел, вышел.
Пошел конюшню коня выбирать. На шпину брошит [руку] — шпина изломатца. На шею бросит — шея сорвется. На хвос бросит — и хвос сорвется. Друг старушка: «Здравсвуешь, юнища прекрасный, чего ты задумался, запечалился? И повесил головушку на правую стороночку, потупил очи ясны во мать во шыру жемлю и идешь, не одного слова не рече? Объяви швое горе, может, я твому горю помогу». Он к ней отвечает: «Ну, старуха, под темные глаза не насыпай хрушита песка: на онну ногу наступлю, по другой раздеру — шине море подарю».
Жяла старушка шарафан передернула, и кокошник первернула, и заулок-переулок — и та же старушка явилась к нему: «Здравствуешь, юнища прекрасный, потупил очи ясные во мать во ширу жемлю и идешь, ни одного слова не рече. Объяви мне свое горе. Быть может, я твому горю помогу». — «Ну, старуха, под темные глаза не насыпай хрущата песка, на онну ногу наступлю, по другую раздеру и шинё море подарю».
Зяла старушка шарафан передернула, кокошник первернула и заулок-переулок — та же старушка явилась перед ним: «Здравствуешь, юнища прекрасный! Чего ты закручинился, запечалился, идешь, ты слова не рече? Объяви мне свое горе — я, може, твому горю помогу».
— Ну, старуха, кабы не помогошь, эттака и раздеру.
— Только ты мне, — говорит, — ответь, чем нуждаешься.
— Вот, — говорит, — коня не могу выбрать по себе.
— Ну, воротись, — говорит, — назадь. Вот, Дружевну-королевнину палату, — говорит, — войди. Переднем месте весится ключ, и вожми этот ключ и выйди на двор, и самого переднего углу пошла дорожка в лес. И погони эту дорожку. Будет дорожка поглубже, и будет до колена, и лесу станет стоять амбар, замок станет веситься ровно с голову. Этом амбаре завязанным будет конь на двенадцати ценах. Этот амбар отпери, конь ужнает по шебе шедока. Двенадцать чеп выломает и вышкочит тебе. Умей хватать.
Де бросил правую руку карман, достает пятьдесят червонец и подает старухе. Зяла штаруха приняла деньги, пошла на кабак и стала воточку попивать и его на песенках поминать.
И взял пошел Дружевну-королевну палату, припшел — и верно: весится переднем месте ключ; и взял этот ключ и вышел на двор и рассмотрел дорожку: пошла дорожка от переднего углу в лес. Ну, погонил эту дорожку. Дружевна-королевна за ним погонилась, Терлапка с нима месте третий. Де дорожка поглубже, поглубже и стала до колена. Друг увидел: стоит лесу амбар. Подошел к амбару: замок весится ровно с голову.
«Ах, — подумал умом себе, — ждесь моя хвала богатырская и выслуга богатырская». На ладонь поло́жил, другой придавил — и замок в кров ушел. Конь ужнал по шебе шедока, выломил чеп и вышкочил к нему. Вжял коня поймал. Конь его уволок за три версты. А се-таки коня удержал. Ну, и коня обселлал.
Дружевна-королевна отвечает: «Не ежди, короля Маркобруна шын тебя убьет». Друг Терлапка отвечает: «А что, хозяйка, какого же юнищу прекрасного лобызаешь, я скажу хозяину, а хожяин услышит — будет очень неприятно». Ну, сказал юнища прекрасный: «Ах, какое тебе дело!» — и треснул этого Терлапка. Терлапка утурился, ничего не помнит. «Какое, — говорит, — тебе дело, дак ты поспеваешь».
Ну, Дружевна-королевна шкажала: «Если хочешь яхать, я коня тебе сама оседлаю; на войну, — говорит, — так не седлают коня. Он сказал на это: «Ладно, хорошо, обседлай коня, как твой ум достает». Де оседлала, де сял на коня, и жял руки плеть, и плетью замахнулся, и сказал: «Если короля Маркубруна шын меня убьет — и жнай меня и величий славного города Антония Боба-королевич и Видонович, юнища прекрасный».
Как это слово сказал, и коня плетью остегнул. И она на конской след упала и стала плакать: «Жнала бы твою имя-изочесво. и то бы не за чего не отпустила».
И видит [Бова]: едет короля Муркубрунова сын, ищет себе поединщика, еждит по чисту полю. Он, как ражъехалси ему, круга два перевернулись, и на проход короля Маркубруна шына убил. Де пояхал: король Есаул да Зензивей Адыревыч спинами жавязанные, де подъяхал к ним и де их отвяжал. Де и пояхали они домой. И Боба-королович тоже.
Ну, самое то же время Терлапка оделса Зензивея Адыревича лопатье и написал гумагу и сам он отсылает Бобе-королевичу: «На вот, отнеси королю Маркубруну». Сам от него крадчи ушел окольными дорогами и стал на его дороге варить кашу.
Он [Бова] едет и видит: из-под кокорки выходит дымоцик. И подъежает к нему: «Ждравствуй, дедушка». Он к нему говорит: «Ждравствуй, Боба-королевич. Ну, сказывай, куда же ты пояхал».
— А, вот, — говорит, — Зензивей Адыревич послал, — говорит, — гумагу королю Маркубруну.
— Выкушай, — говорит, — от меня кашишку.
— Ой, да, — говорит, — дедушка, я тороплюсь — когда же доеду?
— Ну, да, — говорит, — одну тарелочку выкушаешь — много ль время пройдет!
— Ну, налей, — говорит, — дедушка.
Де вжял старичок налил. Он выпил.
— Ну, дедушка, — говорит — налей другую.
И тоже выпил. «Ох, дедушка, какая сладка́я, налей третью». Старичок налил и спустил спесий (спящий) корешок. Он как выпил, и смаху заснул, ничего не помнит. Этот Терлапка, как он заснул, коня его угонил куды нужно, свою одежду скинул, на него надел. Его одежду скинул, на себя надел. Жял поставил ему зго́ловье посох, и написал гумагу, и свяжал к ему за посох. И сам скрылся куды нужно.
Вжял проснулся и пробудился, зглянул: ни конь, никто нету. На шебя зглянул: пушта́ Терлапкина лопать. Сголову жглянул: посох стоит, а жа посохом свяжанная гумага. Жял гумагу, рассмотрел и прочитал и пишет: «Не старик кашу варил, и не Боба кашу хлебал, а мне дедушка велел». Де пошел, понес эту гумагу.5
Друг короля Маркубруна город увиделся. И приходит город. И подает эту гумагу королю Маркубруну: «На, — говорит, — посылает тебе Зензивей Адыревич». Он жял гумагу прочитал: «Ты и есь, — говорит, — моего сына убил, — к ему ответил. — Подьте, — говорит, — засадите его сорок сажен темницу». И стали его морить томною голодной шмертью. Дают к нему по одной ложке воды и по одному сухарчику.
У етого у короля Муркубруна есь дочь — красавица неописанная. От отца крадчи в ночную пору ворует ключи и таскает к ему всякие-ражные закуски и сякие-ражные напитки. И между тем с им имеет дяла. И между тем к ему говорит: «Вожми меня замуж». Он к ней отвечает: «Хорошо, вожьму».
Друг об одну пору пришла и отвечает к нему: «Ты [в]зясти, так возьми, а я не, так отцу скажу, чтобы тебя на вечность кажнил». Он на нее стопал ногами и заревел — она испугалась и сё по́лое бросила. Он зади ей вышкочил.
И отцу пришла, шкажала, что Боба-королевич выломал тюрьму, дак убежал. Пошли посмотрели: сё по́лое стоит, отпертое. Отец шкажал:«Ну. значит, ты выпуштлла. На его-то мешто ты, — говорит, — и шядь».
Де хорошо, де Боба-королевич пошел и увидел: Зензивея Адыревича город увиделся. Друг Торлапка ему настречу. поклонился к нему ноги: «Меня прости, я перед тобою виноват». Он к нему отвечает: «Какую такую вину мине сделал, ижвиняешься?»
— Нет, есь у меня вина, я перед тобой виноват.
— Ну, я тебе ничего делать не стану, только ты мне расскажи: чего, король Есаул Дружевну-королевну замуж жял?
— Нет, — говорит, — не вжял. Саводни, — говорит, — делают смотренье, а поутру пойдут к венцу. Дружевна-королевна нищих, бенных собрала и за Бобу-королевича бога умаливает. Где — говорит, — стряпают свадьбу со жениховой стороны, если который человек будет спомянет Бобино имя, того человека не любят. А с невестиной стороны где штряпают швадьбу, кто шпомяит Бобино́ имя, того любят. Ну, я тебе дам два пузырька капля, — Терлапка отвечает.
Дал два пузырька капли: «Иж этого выпьешь — какой я буду Терлапка, еще гаже будешь, а вот иж этого выпьешь — какой ты красивой, еще пуще будешь». Де жял эти пузырьки: худой поло́жил левой карман, а хороший положил правой карман. Жял этово Терлапка — на онну ногу наступил, за другую разо́драл, брошил на чиштое поле: «Чайки да вороны, ешьте, меня, Бобу-королевича, поминайте».
Де жял пошел город, де стал до городу доходить и выпил из худой бутылоцьки. Жял зеркале посмотрелся, смотрит: какой Терлапка — еще гаже. И пришел наместо Терлапка. Самая где стряпают со жениховой стороны швадьбу, и вошел ту комнату. И самый, который стряпал, лучший повар. И сказал этому повару: «Дай, — говорит. — мне милостыньку христову для Бобино́ имя». Этот повар поймал железный сковородник и ударил по голове. Де к ему стало больно, поймал етого повара, за голову дернул и голову сдернул.
Друг с невестиной стороны пришел повар и шпросил: «Де у вас был самый лучший повар, де у вас нету?» — «Да вот. — говорят, — какой-то Терлапка пришел и стал просить для Бобинова имени милостыньку христову, он [повар] его сковородником ударил, а он у него голову сорвал». — «И-и, — говорит, — дедушка, ты у них зачем просишь, а я тебе укажу, где прошить». — «Ну, пойдем».
Ну, вышли они на двор. «Ну куды же пойдем?» — шпрашивает.
— А вот пойдем, — говорит, — мы Дружевны-королевны палату.
— Да я, — говорит, — не жнаю, ты ко мне укажи.
— Де вот, вот, — говорит, — так подь. Вот, говорит.
Де пошел, в палату вошел: старички, старушки стоят, богу молятся. Дружевне-королевне подпал: «Дай мне-ко, — говорит, — милостыньку христову гля Бобинова имя». Жяла на шкап руку брошила, выдернула хлеб и подает к нему. «За меня, — говорит, — богу не молись, а за Бобу-королевича молись».
И стал богу молиться, молится. И подпал к ней:
— Тетушка, ты ведь не жнаешь: я ведь Боба.
— Да не может быть, Боба иж шебя красивый человек был.
— А, — говорит, — тетушка, у Бобы какие-нибудь признаки были ли?
— Да были; когда он пришел ко мне малюткой и на повары ко мне поступил, я, — говорит, — уронила вилку, он подскочил, на прибор поло́жил. О ту пору я его, — говорит, — поцеловала, он обстыдился, бросился и о кирпичевой мос и проломил голову. Этот признак и есь.
— Вот, — говорит, — тетушка, пощупай у меня голову, вот та язва, — говорит, — есь.
Она пощупала — правду. И скажала: «Не может быть: Боба иж шебя красивой человек был».
Друг самую ту же пору вошел ей жених — король Есаул.
— Ах, что же, — говорит, — ты, сударыня, дёржишь Терлапка у себя на коленах?
— А как же, — говорит, — я не буду держать, когда от моего отца пришел послом.
— Что же, — говорит, — твой отец говорит?
— А вот, мой отец говорит, что, «когда ты взамуж выйдешь, живите с мужем согласно».
— Ну, — говорит, — ничего, — он на это скажал.
— Выкушаешь румочку? — жениху шкажала.
— Э, ничего, — говорит, — выкушаю.
Налила к ему рюмку и спустила спещий корешок. Он как выпил, так и уснул — ничего не помнит. «Ну, — говорит, — выйдем на двор». Де вышли на двор.
— Мой6 конь, — говорит, — никому не дается.
— Я, — говорит, — пойду, дак смаху поймаю.
Она стоит и смотрит: смаху поймал. Конь стоит и только ухи прикладывает. Жял за коня завернулся и выпил из хорошей бутылочки. И из-под коня к ей вывернулся такой-то красивый — как солнце шияет.
Ну, она к ему скажала: «Де сядем на коня и побегом куды нужно». Де бежали-бежали долго ли, коротко ли. Ночь пристигла, и нужно ночевать. Она к ему сказала: «Эй, Боба-королевич, на дороге шатер не ставь, погоня будет». — «Да не может быть, — говорит, — чтобы на нашем коне да нас настикли». Ня послушался, поставил шатер.
У этого у короля Есаула был Полкан-богатырь: сам человек, а вошьминогой. Де ночное время слышит:7 голос нанесло: «Что за стрась за Бобин конь! Двести семьдесят верс выбежал на четырёх ногах, да не устоял, а я на восьми, да пристал». Это Полкан-богатырь говорит, подбежал к его палате и закричал: «Боба-королевич, выходи!»
Боба-королевич вышел, [Полкан] жял поймал этого Бобу-королевича и брошил его под верх. Боба-королевич на жемлю упал и утурился, ничего не помнит: лежит без чувствия. «Ну, — говорит, — Дружевна-королевна, выходи!» — к ей закричал. Дружевна-королевна вышла.
«Ну, — говорит, — Дружевна-королевна, завяжывай коня да к меня, я у вас первого-то коня и изведу». Де стала вязать и завязала. Он четырима ногами уперся, Полкан-богатырь, и только что хотел четырима ногами упертись, она-то взяла в ту пору коня и ткнула шилом. Конь-то здрогпу́л и его поволок.
Де этот Боба-королевич лежал-лежал и отдохнул и пришел шатер. Ну, Дружевна-королевна отвечает: «Чего я тебе говорила, что на дороге не ставь шатер, будет погоня. А вот, — говорит, — таперя неравно нашего коня убьет и нас самих убьет».
Друг слышат: голос нанесло. Полкан-богатырь отвечает: «Милосливой государь Боба-королевич и милосливая государыня Дружевна-королевна, отвяжите от меня своего коня. Ваш конь совшем мое тело оштавил на лесу. До шмерти я не пойду твоему хожяину и штану состоять у вас на заставе». Боба-королевич отвечает Дружевне-королевне: «Отвяжи коня». Дружевна-королевна вышла и отвязала коня. Как коня отвязала, Полкан-богатырь совшем даже не в шилах стал. Де шяли на коня, побежали куды нужно, его бросили.
Де ночь пристигла, стали ночевать. Полкан-богатырь сзади пришел. Они ночуют се три, он лежит на завалинке. Де ночь прошла, поутру стали. Побежали. Подбежали они под город к королю Орлу. Полкан-богатырь сзади пришел. Вот стали у короля Орла жить.
Друг об одну пору ночное время и слышит этот Полкан-богатырь: король Орел отвечает, что «королица Орлица, докуль живет у нас Боба-королевич, не хватит пища кормить». Она к нему отвечает: «Разве у нас кончится, да он не найдет?» Он стал из-за этого ее бить: «Ты, значит, хочешь с ним иметь дела, поэтому так говоришь!» Полкан-богатырь залез окошко и стал разнимать их. Короля Орла за голову поймал и голову сорвал.
Де ночь прошла. Поутру стали. Королица Орлица говорит: «Ну что, Боба-королевич, твой Полкан-богатырь со́рвал голову у моего мужа». — «Боба-королевич говорит: «Ты зачем со́рвал голову у короля Орла?» — «А вот, — говорит, — они в ночное время стали драться, а вот мне, Полкану-богатырю, что попало под руки, то и со́рвал».
Де Боба-королевич шял на коня и побежал куда нужно со своей Дружевной-королевной. Ночь пристигла, стали ноцевать. Полкан-богатырь сзади пришел. К этому времени Дружевна-королевна штала интересном положении. Де уж стало на коне бежать не́как. Де об одну пору Боба-королевич уехал на сендуху и потерялся.
Ну, между собой думают своим умом: натакались хищные звери, [Бову] съели, а не, так убили разбойники. От него ни вестей, ни по́вестей. Де уж к ней подошло время мучиться. Полкан-богатырь стал бабничать. Друг родилися два мальчика: как на траву упали, так и по комнате свет штал — такие красивые.
Де немножко пожили. Бегет лев-зверь, и так бегет — даже с палатой совсем сглотить хочет. Полкан-богатырь [вышел] на поединок и стал драться с лев-зверем. Дрался, дрался и лев-звера убил. Пришел и у ворот пропал: так обессилился. Дружевна-королевна осталась одна с двумя мальчикам. Де мальчики как подросли, и пошла с егома куды нужно: «Людей найду, а не найду — буду помирать в поле».
Друг шла-шла и увидела город. Вошла концевую юрточку старушке, а «здравствую» старушке сказала. «Какие тебе завели ветры?» Она сказала: «Ей, бабушка, [я] нищая, бедная, заблудящая, где дом увижу, тути иду». Зяла старушка напоила ее, накормила.
«Ну, бабушка, сказывай, — говорит, — не знаешь ли ты про Бобу-королевича?» — «Знаю, — говорит. — Третий год пришел этот город и сосватался, — говорит, — у короля Муркубруна дочери. Сегодня, — говорит, — делают смотренье, а под утро пойдут к венцу».
Ну, Дружевна-королевна сказала: «Ну, что, мальчики, подьте. Де сидят жених да невеста, войдите ту комнату. И самой невестой сидеть станет красивой человек: как вы красивой, и он такой же красивой. И, буть может, засмотрится на вас и подо́йдет к вам, и станет спрашивать, какие вы мальчики объявились этом городу. А вы его выкликайте на двор, вы ему расскажите, что „наша мати — Дружевна-королевна, и у нас был Полкан-богатырь“».
Де пошли эти два мальчика, вошли ту комнату, де сидят жених да невеста. Де сами смотрят они: сидит жених со невестой. Сам он красивый такой же, как они красивые. И он смотрел на этих мальчиков, и жял карман руку бросил, и вынул оттуда швою карточку, и штал к ним примеривать. И смотрит, замечает на свое лицо: совшем как я, так и они по этой карточки. И вышел к ним, стал спрашивать: «Какие же вы мальчики, я третий год пришел этом городу, дак вас не видал, таких красивых». Они к нему скажали: «Пойдем во двор».
Вот, стали к нему рассказывать: «Наша мати — Дружевна-королевна и у нас был Полкан-богатырь».
— Где ваша мати находится?
— Вот наша мати находится у старушки.
— Ну, пойдемте, где ваша мати.
Де пошли, де вошли старушке. «Ах, — Боба-королевич ответил, — Дружевна-королевна, душечка моя любезная, душечка моя сердечная, я тебя считал за мертвую и сосватался на другой». И стал ей целовать, миловать. Ну, и она тоже к ему ответила: «Я тоже считала тебя за мертвого». Пошел королю Муркубруну Боба-королевич: «Я, — говорит, — твою дочерь не возьму: свою жену считал за мертвую». — «Ну, ладно, — говорит,— хорошо, если открылась твоя, так, — говорит, — бери швою».
Он шял на коня и побежал четвером. Друг увидел: самой по морю бегот кораб. А по своей учености доходит: на этом корабле есь его росвеник. Жял шапку скииул и махнул, то есь как велит проворотить к берегу. Те, как увидели, жяли и приворотили. Сходни выбросили и по сходням вышли.
Друг смотрят: такой молодой человек вышел из корабля. Подошел к нему: «А, здравсвуй, брат. Ну, слава богу, хоть нашлись». Он к нему отвечает: «Ты какой человек?» Он к нему отвечает: «Я посла тебя родился от дядьки Сумбылки и сё разыскиваю тебя. Тот город прибегу — говорят, убежал; и другой прибегу — говорят, убежал. Исполнился третий год, и сё-то разыскиваю тебя».
— Ну, кто тебе имя и кто тебе изочесво?
— Мне по имени Тарас.
— Ну, что, брат Тарас, ты женатой или холостой?
— Холостой, — говорит, — я.
— Вот, — говорит, — у короля Муркубруна есь дочь. Я, — говорит, — считал свою жену за мертвую, дак не взял ее. На пей, — говорит, — поедем свататься.
Он ворачивается назадь на коне, а тот бегот на корабле. Де подбежали, сходпи выбросили и по сходням вышли. И разоставили шатры, стали ночевать. И поутру послали свата.
Король Муркубрун не отказыват. И тотчас овенчались. И стали пировать-столовать двенадцать суток беспробудно; нищие, бедные, подзамочники, подтюремшики бочками катили.
Де сяли они на кораб и побежали: тот бегот по берегу на коне, а другой бегот на корабле. Де подбежали они под город Додону-королю. И сходни выбросили, по сходням вышло. И прослышали в этом городу, что хворает Додон-король.
Ну, тот отвечает, Боба-королевич, что «брат Тарас, накуем силья».8 Сковали си́лья ровно по аршину. «Станем ноцшое время стуцаться к ним. Нас спросят: вы кто такие? Мы к ним ответим, что дохтур да хвершал». И стали стучаться ночное время к ним. Спрашивают: «Вы хто такие?» — «Мы хвершал да дохтур. А нет ле у вас полечить хто-нибудь?» — «А вот у нас хворает Додон-король». — «Э, — они к нему отвечают, — есь полечить его». — «Ну-тко, — говорят, — заходите к нам».
Де к ним зашли, и вошли к нему под зана́веску, и стали его шильями тыкать. Он стал от них стонать. Этот Боба-королевиц узял свое шило́, и уткнул ему прямо против сердца, и расколол зана́веску посередке; сказал: «За́боль отцовскую кровь отметал на тебе».
Малахриста Кирбитьевна поймала его: «Ах, дитятко мое любезное да дитятко мое сердешное, иссохла я по тебе, да как травиноцька». Он высказал: «Нет, матушка, постой». И посадил ее на горячий камень, и поставил перед ней чан. «Когда, — говорит, — этот камень жопой до жемли прошоркаешь да етот чан со слезми полон наполнишь — и тожны, — говорит, — пусь тебя бог простит». Как шяла, так и жопа пошпела.
Дядьку Сымбылку достал из Семеного граду и сял на отцовское царево; сколько короля Додона люди были, сех убил и стал жить да поживать да до теперя.
Де кончилось.
(Зап. от Киселева С. П. Косухино. 1.V.28. Запись Д. Д. Травина)
1 Так до двенадцати (Собир.)
2 День ангела.
3 Меч-самосек.
4 Вся вселенная?
5 Бумагу первую, написанную к Маркобруну.
6 Т. е. копь Дружевны для Бовы. (По полевой рукописи возможно и прочтение этих реплик как одной).
7 Т. е. слышат.
8 Шилья (Собир.)
Памятники русского фольклора. Фольклор Русского Устья. Отв. ред. С. Н. Азбелев, Н. А. Мещерский. Ленинград, 1986.