Жил-бул cap. У него дочери и сын. Сыну имо Иван-саревич. Немножко пожили — cap со сарицей умерли. Они немножко поплакали, сидят вечером. Друг на палату поннялся человек. «Иван-саревич, ти есть?» Он говурит: «Есть!» — «Дай старшую сестру замуж». Он говурит: «Не дам». — «Добром дашь — добром вожьму, худом дашь — худом вожьму». Лягли. К утром стали — увжа старшая шестра нету. Стали плакать.
Стал вечер, тоже поннялся человек на крышу. Тоже говурит: «Иван-саревич, дай шереннюю шестру замуж». Он говурит: «Не дам!». Лягли. Утром стали. Шеренняя шестра уже нету. Тоже стали плакать.
Вечер стал. Тоже поннялся человек на крышу. «Иван-саревич, дай меньшую шестру замуж». Он говурит: «Не дам!» Лягли. Шестру повалил палистенку, сам ляг на край. Заряжал за шестру ремень, протянул за дверь, завязал колокольчик за ремень. Лягли. Немножко уснули. Друг колокольчик зазвенел. Брошил руку палистенку — шестра уже нету. Встал. Пошел конюшну, стал коня выбирать. За гриву пой-мать — шея рвется. На шпину положит руку — шпина ломается, за хвост поймат — хвост рвется. Пошел пешком. Идет. Видит: волк бегот. Почянул лук — на него. Он говурит: «Не стреляй меня. При нужном делу гожусь». Он стрэлы склал. Пошел дальше. Видит: два ворона лечят. Почянул лук — ворон говурит: «Не стреляй, — говурит, — при нужном врэмо гожусь». Пошел дальше. Видит: песец бегот. Почянул лук — песец говурит: «Не стреляй меня, при нужном врэмо гожусь».. Пошел дальше. Видит: стоит палата. Висла его старшая шестра. «Иван-саревич, — говурит, — зачем пришел? Почему пришел сюда? Мой муж убьет чебя». — «Твоему мужу охто имо?» — «Гром Громович». Там напоила, накормила. И повалила.
К вечеру стук застучал, гром загремел: прияхал Гром Громович. Вишол его Иван-саревич встречать. «Здравствуй, зятенек!» Он отвечает: «Здравствуй, суринок!» Развели они разговор. «Куды пошел, Иван-саревич?» — «Я, — говурит, — искать пошел тестер своих». Он к нему отвечат: «Твоя шестра близко живет». Он пошел дальше. Видит: стоит палата. Вишла его шеренняя шестра. Так. «Здравствуй, Иван-саревич!' Зачем шюда пришел? Мой муж убьет». — «Твоему мужу имо охто?» — «Вихор Вихорович». Напоила она его. К вечеру стук застучел, гром загремел: прияхал Вихор Вихорович. Вишел Иван-саревич встречать. «Здраствуй, зятенок!» — «Здраствуй, шуринок!» — «Куды пошел?» — «Я пошел искать шестер». — «Твоя меньшая шестра живет близко». Пошел дальше. Видит: стоит палата. Вишла его меньшая шестра. «Иван-саревич, зачем пришел? Мой муж чебя убьет». Напоила его, к вечеру стук застучел, гром загремел: прияхал ее муж — Ветер Ветрович. «Здраствуй, зятенок!» — «Здраствуй, шуринок!» — «Куды пошел?» — «Я пришел, — говурит, — к меньшей шестре». Спрашиват Иван-саревич: «Ты, — говурит, — куда ездишь?» — «Я — говурит, — воюю трэччий год с Беломонетом-богатырем». — «Давай, — говурит Иван-саревич, — мине коня, я поеду». Ветер Ветрович говурит: «Он чебя убьет». — «Пускай», — говурит.
Пояхал Иван-саревич. Видит: стоит шачор. Ходит конь. Конь ест траву белояровую, пьет воду ледянную. Богатырь храпит — вешь шачор дрожит. Атпуштил коня своего Иван-саревич. Иван-саревича конь прогонил этого коня с той воды и с той травы. А сам Иван-саревич вошел ему в шачор и затолкал за палистенку. Беломонет-богатырь когда проснулся, и вишол на улицу. Смотрит: чей-да конь его коня прогонил. А шачор нету. Диво стало ему. Пришел в шачор, сгленул: у него в палистенке человек шпит. Виволок его за онну руку, за онну ногу. Иван-саревич и говурит: «Беломонет-богатырь, подавай воды омуваться». — «Зачем буду я, — говурит, — давать?» — «Ти би мне прияхал, я бы чибе подал. А я, — говурит, — прияхал — ти должен подашти». Беломонет-богатырь из себя бул умный человек. И подал ему воду. Иван-саревич говурит: «Беломонет-богатырь, подавай полоченцо». Тот ему подал.
Пояхали в чистое поле. Стали рубиться шаблями. Никоторый никоторого. Стали тыкаться копьями. Никоторый никоторого. Поченулися через лошадиные шеи. Никоторый никоторого. Стали рукопасным боем, недолго ходили — у Беломонета правая нога подломился, левая раскачилася, и упал Беломонет-богатырь на землю; а Иван-Саревич шял через Беломонет-богатырь, и [тот] говурит: «Иван-саревич, пари́ белые гру́ди и вынимай речиво серце». А Иван-саревич и говурит: «Очес благословения не дал. А лучче ти будь меньшой брат, а я буду старшой». Беломонет-богатырь говурит: «Не буду братоваться. Пари мои белы груди и вынимай мое речиво серце». Тозна Иван-саревич расстегнул золотые булаты богатырские, вше пристежки молодеские и увидел на груде большой крест. И сказал ему: «Беломонет-богатырь, — говурит, — будь меньшим братом». Тогда Беломонет-богатырь побратовался, стали жить. Иван-саревич и говурит: «Беломонет-богатырь, ты с кем воюешь?» — «Я, — говурит, — воюю трэччий год Ягой-бабой». Пояхали воеваться они с Ягой-бабой.
Сильно рубит шилы Ягой-баби — у ней как из жемли виходит. А сама Баба-Яга сидит на железной ступе и железным пестом правит. Наконес Иван-саревич и поганил эту Ягу-бабу. Яхала, яхала на этой ступе и в жемлю провалилася. Иван-саревич тоже за ней провалился. Пошел по дире; видит: кузнецы куются. Иван-саревич и говурит: «Кого куйте?» Они говурят: «Яга-баба нас1 замучила, трэччий год куем шилу железных людей». Иван-саревич говурит: «Научите меня ковать». И этим молотком у вшех у кузнецов голови вирвал и пошел дальше. И нашел эту Ягу-бабу. И эту Ягу-бабу тоже убил. И назадь воротился он. Так.
Вишел из этой диры. Пришел свому Беломонету-богатыру. Беломонет-богатырь уже женился, живет со женой. Немножко пожили. Иван-саревич осердился чо-то на него. Вишол, поставил свой шачор и сидит один шебе и думат: «Пойду послушаю, Беломонет-богатырь про меня чо-нибудь-то бает. Ешли про меня баят — убью». Пошел слушать. Беломонет-богатыр и говурит своей жене: «Ой, душенька, кака ти крашивая!» Она к нему отвечат: «Я некрашивая. За мором есть Марфита-саревна, она мулась в моро, и ее пену принесло, и той пеной я мулась и штала крашивая». Пришел Иван-саревич назадь. Поймал своего коня, пояхал Марфиту-саревну искать.
Яхал, яхал, яхал. Увидел: штоит город. Прияхал в этот город — стоит трехэтажная палата. Вошел в эту палату — шидит Марфита-саревна, даже от самой швет: така крашивая. И поженился он на ней. Она уезжает верх на корабле — торгы торговать, животы наживать. А этот Иван-саревич остается один. Она к нему говурит: «Иван-саревич, чибе если скучно, вот мой именник-перстень. Положь его на подушку и смотры, в этом перстне увидишь вше. Как я буду еждить, как буду торговать, как буду животы наживать. И вот чибе двенадцать амбаров: одиннадцать ходи, двенадцатой не ходи, лычком завезенный, говешком запечатанный. В тот амбар не ходи. Ешли пойдешь — чибе смерть и мне шмерть». — «Зачем я буду ходить?» Она уяхала.
Он смотрит в это перстень и видит, как она ходит торгы торгует, животы наживат. И он ходит по этим амбарам, любуется вшем ее богатством, золотом и шеребром. Подошел к этому амбару. Пнул двери. Двери изломались — и увидел в этом амбаре: человек вешится на ребре. Стоит конь, ест месо. Стоит собака, ест шёно. Стоит человечек и говурит: «Иван-саревич, ти агде-нибудь слышал али видел, стобы да конь ел месо, собака ела шёно?» Иван-саревич вжял и перебросил: месо бросил собаке, шёно — коню. И упал обморок Иван-саревич.
Долго ли лежал, коротко ли лежал, учуствовался — никто нету, ни город и нихто. Стоит пень, и на этом пене кукушка кукует. Стал он плакать. Немножко поплакал и пошел. Видит: однобокий китык стоит. В этом китыке сидит Марфита-саревна, Идол Поганой лежит у ней на коленях. Она у него вошки ищет в голове, он у ней титьку сосет. Она говурит к нему [Иван-царевичу]: «Эх, собака, видишь, как съел?» Он [Иван] говурит: «У баби волоша долги, да ум короток». Вжял эту Марфиту-саревну и повел. Недолго пошли, [в]друг Идол Поганой наличел на крылатом коне и ударыл Ивана-саревича. Иван-саревич в обморок упал. Долго ли лежал, коротко ли лежал, учуствовался — нихто нету. Стал, пошел. Видит: однобокий китык стоит. Сидит Марфита-саревна, и Идол Поганый на коленях. Она у него вошки ищет в голове, он у ней титьку сосет. Она говурит к нему: «Иван-саревич, видишь, как, собака, шъел?» Он говурит: «У баби волоша долги, да ум короток». Вжал, повел. Друг Идол Поганый налител на крылатом коне, ударыл Ивана-саревича и до шмерти убил.
Коски его отбелели, песцы растаскали. Друг песец прибежал. Понюхал коски его и говурит: «Эх, ушкан хотел добро дошпеть, я побегу к нему». Побежал ушкану. Нашел. Говурит: «Ушкан, ти Ивану-саревичу хотел добро дошпеть?» — «Хочел», — говурит. «Вот, — говурит, — Иван-саревич умер». Ушкан говорит песцу: «Ти пойди к коскам, а я пойду к ворону». Побежал ушкан к ворону. Нашел ворона. И говурит ушкан: «Ворон, ти хотел добро дошпеть Ивану-саревичу?» Он говурит: «Хочел». — «Вот, — говурит, — Иван-саревич умер». Полетел ворон к ворону. И гувурит ворону: «Полечим, — говурит. — У сара есть озершо со живой-молодой водой. Тут стоит над этим озерком застава. Я шяду с битончиком на это озершо, а ти голову под крыло да побеги сару во двор». Прилетели над это озершо. Один ворон шял с битончиком на озершо, а другой ворон голову под крыло и побежал сару во двор. Один солдат говурит: «Черной лисица бегот». Другой: «Черной соболь бегот». Трэччий говурит: «Ми убьем да сару в честь попадем». И побежали за этим вороном. А который сидел на озерке, битончик черпнул и полетел, и озерко засохло. Ланно. А который бежал сару во двор, и тот улетел. Стали солдаты ругаться. Этот говурит: «Ти говорел». Другой говурит: «Ти так говурил». Ругались, ругались и вше убились.
Прилетел этот ворон Ивану-саревичу, первой раз бризнул — кости сростлись, второй раз бризнул — кожа наченулась, трэччий раз бризнул — Иван-саревич на гузно шял. «Ху-у-ху-у, — говурит, — крепко спал, да бодро стал!» Вот они к нему и говурят: «Больше нас не кличь. Вот наше добро».
Пошел Иван-саревич, видит: стоит юрта. Пришел — сидит Яга-баба. Напоила его, накормила и говурит Яга-баба: «Прохрани у меня кубул, я чибе дам жербенка — вибери сам». Поганил этих кубул. Пригонил на чистую полянку и сидит. Солнце посло на утро — Иван-саревич уснул.
Разбудился. Кубулы нету. Дэ запечалился. Недолго посидел, вдруг слышит: лес щелкается — кубулы бегут, зади волк гонит. Пригонил кубул, и волк говурит: «Иван-саревич, вот мое добро». Приганул этих кубул Ягой-бабе. Иван-саревич говурит: «Вот, прими кубул».
Старуха выскакивает из избы на двор. И бьет кубул этих. И говурит: «Суки ви, б...п почто не убежали? С Иваном-саревичом, оннако, спать хотели!»2 Присла Баба-Яга н говурит: «Иван-саревич, вибирай коня!» Вишол. Стоят три жербенка. Два хорошие, а трэччий солком3 в ранах. Он не жял хороших, а вжял этого раненого жербенка. Повел этого жербенка на моро. Стал ее муть рассольной водой. Мешес моет, второй моет, вдруг у жербепка стали расти крыллия. Трэччий мешес уже крыллия виросли. Шял на этого жербенка, стал летать. И полетел; видит: стоит однобокий китык. Сидит Марфита-саревна. Идол Поганой на коленях лежит, она у него вошки ищет, а он у ней титьки сошет. Она к нему [Ивану] и говурит: «Видишь, как, собака, съел?» Он к ней и говурит: «У баби волоша долги, да ум короток». Вжял бабу за руку, посадил на коня, и полетели. Недолго полители.
Вдруг налител Идол Поганой на крылатом коне и хочет ударить Ивана-саревича, конь кричит тому коню: «Ти, — говурит, — старший, да несешь онну душу, да и ту не православную. А я меньшой, да несу две души, да оба православные. Ти, — говурит, — лети ниже меня и брошь Идола Поганого в огненное моро». Оттуль он полител ниже и брошил Идола Поганого в моро, а Иван-саревич вжял этого коня, сам шял на этого коня, а баба сидит на своем. И поличели. Увиделося царство. Прилетели. Как було сарство ихо — с двенадцатыма амбарами, и именник-перстень на пудушке.
Стали они жить да буть, добра наживать да лиха избывать.
(Зап. от Чихачева И. Н. Полярное. 8.IV.46. Запись Н. А. Габышева)
1 В рукописи: его.
2 Традиционно в образе кобыл показываются дочери Яги.
3 Т. е. целиком.
Памятники русского фольклора. Фольклор Русского Устья. Отв. ред. С. Н. Азбелев, Н. А. Мещерский. Ленинград, 1986.