Фофанов К. М.

Весенняя поэма

 

Yandex.Share

Когда они сошлись, ей было двадцать три. 
Ему — семнадцать лет... Расшпилив темный локон 
И тканями гардин завесив стекла окон, 
Она делила с ним восторги до зари. 

Ей нравилося в нем неловкое смущенье, 
Невинность важная, и первые томленья, 
И слезы ревности в потупленных очах, 
Когда она друзей, смеясь, именовала 
И медленной рукой альбом перебирала, 
Где лица строгие во фраках, в орденах 
Таились: всё дельцы, артисты и вельможи, 
Иные лысые, в задумчивых очках, 
Непогрешимостью на схимников похожи. 

А он в ней всё любил, всё нравилось в ней, нежной, 
Порой мечтательной, капризной иль небрежной: 
Ее язвительный и скромный разговор,
Душистый будуар, ковры и занавески, 
И ваз затейливых расписанный фарфор 
Восточной прихотью в цветные арабески. 
И нравилось ему, что, скрытая от всех, 
Их страсть была полней в таинственном романе, 
Что негою звучал ее картавый смех, 
Что имя у нее ласкательное — Фанни. 
Как часто проводил, бывало, с ней вдвоем 
Он, юный, влюбчивый, зимою вечер длинный. 
И было всё полно в мерцающей гостиной 
Ее присутствием, как тихим божеством. 

Порой ее черты мгновенная тоска 
Темнила: прошлое ль вставало из тумана? 
Она, смотря в камин, молчала и слегка, 
Как спугнутым крылом, смущенная рука 
Играла веером с решеткою экрана. 
И вдруг, согнав с чела, как облако, печаль, 
Садилась весело за томную рояль. 
Он подымал пюпитр, спешил раскрыть ей ноты, 
Накинуть на плечи оброненную шаль. 
И вот мелодия, исполнена дремоты, 
Сперва едва слышна, как тайная печаль. 
Потом она журчит, рыдает и трепещет, 
Как в наслаждении изнывшая любовь, 
И снова чуть звенит и, разгораясь, плещет 
И тихой жалобой вдали смолкает вновь.

 

А утром снова был он в корпусе, счастливый, 
С улыбкой тихою на розовых устах, 
С горячей бледностью в взволнованных щеках, 
В движеньях медленный, как лень — неторопливый; 
И как он был хорош, влюбленное дитя, 
Когда, склонив чело, угрюмо сдвинув брови, 
Забывши свой урок, смолкал на полуслове, 
Ресницы темные, как дева, опустя. 
Наставник хохотал, тряслися аксельбанты: 
«Должно быть, с барышней вчера играли  в фанты»,— 
Он говорил, смеясь, и, потрепав шутя 
За робкое плечо, он прибавлял: «Довольно!» 
Но, добродушием смущенный старика, 
Виновный юноша краснел до слез невольно, 
И горечь слез глотал, стыдясь духов платка.

 

Расцвел зеленый май. Он ехал вместе с ней 
В плетеном тильбюри. Душистый сумрак парка 
Пронизан был вокруг, томительно и ярко, 
Прозрачным золотом полуденных лучей. 
Впервые жизнь весны ему казалась полной. 
Любовью светлою, надеждами богат, 
Он мир благословлял, и зелени был рад. 
Но ей в лицо глядел, счастливый и безмолвный; 
Как удочка, поник склоненный хлыст 
В ее руке, обтянутой перчаткой, — 
Порой с ветвей, как бы склонясь украдкой, 
Ее щеки касался свежий лист. 
Вдруг на одном из поворотов сада 
Раздался топот, мчалась кавалькада, 
Вздымая пыль, и стройный бег коней 
Перебивал звучащий говор звонко 
И резвый смех: то мчались в глубь аллей 
Три всадника, и с ними амазонка. 
Один из них, учтиво приподняв 
Лоснящийся цилиндр, смеялся Фанни взглядом 
И, удержав коня, поехал с нею рядом. 

«Ах, боже мой, вы здесь, опять в России, граф»,— 
Смущенно просияв, она ему сказала. 
А граф на юношу прищурился сначала, 
Потом, в своей руке держа ее ладонь, 
Он медленно прижег на ней два поцелуя. 
Меж тем, под седоком волнуясь и танцуя, 
Расчесанным хвостом махал горячий конь.

«Я здесь всего три дня, и вновь уеду скоро». 
И полился родник живого разговора, 
Парижского «козри» изысканный язык. 
И Фанни, оживясь, как птица щебетала, 
Ее влюбленный паж алел, как мак, сначала, 
Потом он побледнел, нахмурился, поник, 
И трепет и борьба в душе его тревожной, — 
Сменилася любовь тоской ревнивых дум. 
Какой он стал смешной, какой он стал ничтожный! 
Уж он не друг ее, он только жалкий грум. 
Граф обещал бывать у Фанни на обедах 
И вечер проводить по-прежнему в беседах, 
Припомнить старину, забытую в пять лет. 
А юный паж ее молчал, чело нахмуря. 
От ревности бледней, чем лилий вешний цвет, 
Темнее, чем волна, когда кипит в ней буря, 
Он молча хоронил в душе своей упрек, 
Он ревности своей робел, как первой ласки, 
А Фанни делала приветливые глазки 
И юношу влекла в свой летний уголок, 
Где за плетнем живым подстриженных акаций 
Палаццо высится, сверкает чистый пруд, 
Где розы ранние пестреют и цветут 
Перед подножием окаменелых граций.

 

4

И вот они втроем. Весенний мрак — прозрачен. 
В румяных небесах сошлась заря с зарей. 
Граф ласков и шутлив, но паж влюбленный мрачен, 
А Фанни — весела... Небрежною рукой 
Ей граф открыл рояль. Склоняясь к Фанни нежно, 
Он просит, чтоб она сыграла что-нибудь 
Из прежнего, когда так дружно, безмятежно 
Они вступали в жизнь, как на победный путь. 
И Фанни, бледная, очей не поднимая, 
Садится за рояль в прозрачном блеске мая. 
В окне открытом упоенный сад 
Задумчиво дремал в ночном покое; 
К ним в комнату струили аромат 
Росистые сирени и левкои. 

И вот, из мрака выпорхнув стремглав, 
Покинув ложе благовонных трав, 
В окно влетел веселый мотылек, 
И биться стал о белый потолок, 
И, очертив волнообразный круг, 
На пламень свечки налетел он вдруг. 
Он налетел, — раздался звук глухой — 
Так чикают ружейные осечки, — 
И мертвым пал, обманутый мечтой, 
На стеарин обтаявшейся свечки. 

А музыки торжественный прилив 
Всё выше рос... кипел и волновался... 
Над смертью звук ликующий смеялся 
И жизнь будил, надежды схоронив. 
В своем углу, угрюм и одинок, 
Как бурею расшатанный челнок, 
Весь ревностью мучительной окован, 
Весь звуками разбит и очарован, 
Влюбленный паж томился и молчал. 
И блеск свечей, всё дальше уплывая, 
Его очам денницу зажигал 
Прекрасного, но гибельного рая...

И вот аккорд... Еще один аккорд, 
И смолкло всё! Как изваянье бледный, 
Он всё молчал, угрюм мечтой победной 
И ревностью мучительною горд...
Всё кончено! Яснеет небосклон. 
Шатаяся, от Фанни вышел он, — 
И ночь не спал: всё плакал, всё томился, 
И утром, на заре, он с жизнию простился, 
И с громом выстрела исчезла жизнь, как сон. 

Рассеялся дымок, и вместе с синим дымом 
Исчезла страсть пажа в дыму неуловимом, 
Как греза бледная, как звук из-под курка, — 
Развеялась любовь, развеялась тоска! 
Он умер! Почему? У всех один ответ, 
Мучительный, как ложь: причина — неизвестна! 
Ужели юности в просторном мире тесно? 
Ужели тесным дням простора в жизни нет?

 

5

И вот пришла весна.. . За той весной сияет 
Весна, еще весна. Промчалося пять лет. 
Надгробный крест подгнил, и насыпь оползает, 
Где юноша зарыт, едва увидев свет. 

О нем забыли все; любовь родитель нежный, 
Вздыхая, перенес на младших сыновей. 
Товарищ молодой кончиною мятежной 
Недолго волновал изменчивых друзей, 
Как утренний туман он в памяти их таял... 
Косясь на ветхий крест, могильщик говорил 
Другому: «Мне отец Порфирий ноне баял — 
Могилку эфту срыть, вишь дождик всю размыл!»

Весна живила всё чарующим приходом, 
Но каждая весна, под ясным небосводом 
Даря свои мечты, даря свою любовь, 
С уходом всё брала, всё скупо уносила. 
И каждая весна, как новая могила, 
Надежды хороня, цветы рождала вновь.. . 

Апрель 1892 (опубл. 1892)

Жанр: 
Ещё никто не оценил
 

Добавить комментарий