Батюшков Константин Николаевич.

Видение на берегах Леты

Yandex.Share

 

                                 Ma muse sage et discrete 
                                 Saif de L'homme d'honneur le poete 

                                                            Boileau.1

      Вчера, Бобровым утомленный, 
      Я спал и видел чудный сон! 
      Как будто светлый Аполлон, 
      За что, не знаю, прогневленный, 
      Поэтам нашим смерть изрек; 
      Изрек - и все упали мертвы, 
      Невинны Аполлона жертвы! 
      Иной из них окончил век, 
      Сидя на чердаке высоком 
      В издранном шлафроке широком, 
      Голоден, наг и утомлен 
      Упрямой рифмой к светлу небу. 
      Другой, в Цитеру пренесен, 
      Красу, умильную как Гебу, 
      Хотел для нас насильно... петь 
      И пал без чувств в конце эклоги; 
      Везде, о милосердны боги! 
      Везде пирует алчна смерть, 
      Косою острой быстро машет, 
      Богату ниву аду пашет 
      И губит Фебовых детей, 
      Как ветр осенний злак полей! 
      Меж тем в Элизии священном, 
      Лавровым лесом осененном, 
      Под шумом Касталийских вод, 
      Певцов нечаянный приход 
      Узнал почтенный Ломоносов, 
      Херасков, честь и слава россов, 
      Честолюбивый Фебов сын, 
      Насмешник, грозный бич пороков, 
      Замысловатый Сумароков 
      И, Мельпомены друг, Княжнин. 
      И ты сидел в толпе избранной, 
      Стыдливо Грацией венчанный, 
      Певец прелестныя мечты, 
      Между Психеи легкокрылой 
      И бога нежной красоты; 
      И ты там был, наездник хилой 
      Строптива девственниц седла, 
      Трудолюбивый, как пчела, 
      Отец стихов "Телемахиды", 
      И ты, что сотворил обиды 
      Венере девственной, Барков! 
      И ты, о мой певец незлобный, 
      Хемницер, в баснях бесподобный! 
      Все, словом, коих бог певцов 
      Венчал бессмертия лучами, 
      Сидели там олив в тени, 
      Обнявшись с прежними врагами; 
      Но спорили еще они 
      О том о сем - и не без шума 
      (И в рае, думаю, у нас 
      У всякого своя есть дума, 
      Рассудок свой, и вкус, и глаз). 
      Садились все за пир богатый, 
      Как вдруг Маинин сын крылатый, 
      " Присланный вышним божеством, 
      Сказал сидящим за столом: 
      "Сюда, на берег тихой Леты, 
      Бредут покойные поэты; 
      Они в реке сей погрузят 
      Себя и вместе юных чад. 
      Здесь опыт будет правосудный: 
      Стихи и проза безрассудны 
      Потонут вмиг: так Феб судил!" - 
      Сказал Эрмий - и силой крил 
      От ада к небу воспарил.      

      "Ага! - Фонвизин молвил братьям, 
      Здесь будет встреча не по платьям, 
      Но по заслугам и уму". - 
      "Да много ли, - в ответ ему 
      Шептал, смеяся, Сумароков, - 
      Певцов найдется без пороков? 
      Поглотит Леты всех струя, 
      Поглотит всех, иль я не я!" 
      "Посмотрим, - продолжал вполгласа 
      Поэт, проклятый от Парнаса, - 
      Егда прийдут..." Но вот они, 
      Подобно как в осенни дни 
      Поблеклы листвия древесны, 
      Что буря в долах разнесла, - 
      Так теням сим не весть числа! 
      Идут толпой в ущелья тесны, 
      К реке забвения стихов, 
      Идут под бременем трудов; 
      Безгласны, бледны, приступают, 
      Любезных чад своих купают... 
      И более не зрят в волнах! 
      Но тут Минос, певцам на страх, 
      Старик угрюмый и курносый, 
      Чинит жестокие вопросы:       

      "Кто ты, вещай?" - "Я тот поэт, 
      По счастью, очень плодовитый 
      (Был тени маленькой ответ), 
      Я тот, венками роз увитый 
      Поэт-философ-педагог, 
      Который задушил Вергилья, 
      Алкею окоротил крылья. 
      Я здесь, сего бо хощет бог 
      И долг священныя природы..."2
      "Кто ж ты, болтун?" - "Я... Мер-зля-ков!" 
      "Ступай и окунися в воды!" 
      "Иду... во мне вся мерзнет кровь... 
      Душа всего... душа природы, 
      Спаси, спаси меня, любовь! 
      Авось..." - "Нет, нет, болтун несчастный, 
      Довольно я с тобою выл!3 -
      Сказал ему Эрот прекрасный, 
      Который тут с Психеей был. 
      Ступай!" Нырнул - и нет педанта. 

      "Кто ты?" - спросил допросчик тень, 
      Несущу связку фолианта. 
      "Увы, я целу ночь и день 
      Писал, пишу и вечно буду 
      Писать; все прозой, без еров. 
      Невинен я; на эту груду 
      Смотри, здесь тысячи листов, 
      Священной пылию покрытых, 
      Печатью мелкою убитых 
      И нет ера ни одного. 
      Да, я!.." - "Скорей купать его!"       

      Но тут явились лица новы 
      Из белокаменной Москвы. 
      Какие странные обновы! 
      От самых ног до головы 
      Обшиты платья их листами, 
      Где прозой детской и стихами 
      Иной кладбище, мавзолей, 
      Другой журнал души своей, 
      Другой Меланию, Зюльмису, 
      Глафиру, Хлою, Милитрису, 
      Луну, Веспера, голубков, 
      Баранов, кошек и котов4
      Воспел в стихах своих унылых 
      На всякий лад для женщин милых 
      (О, век железный!..). А оне 
      Не только въяве, но во сне 
      Поэтов не видали бедных. 
      Из этих лиц уныло-бледных 
      Один, причесанный в тупей, 
      Поэт присяжный, князь вралей, 
      На суд явил творенья новы. 
      "Кто ты?" - "Увы, я пастушок, 
      Вздыхатель, завсегда готовый; 
      Вот мой венок и посошок, 
      Вот мой букет цветов тафтяных, 
      Вот список всех красот упрямых, 
      Которыми дышал и жил, 
      Которым я насильно мил. 
      Вот мой Амур, моя Аглая"5
      Сказал и, тягостно зевая, 
      Спросонья в Лету поскользнул! 
      "Уф! я устал, подайте стул, 
      Позвольте мне, я очень славен. 
      Бессмертен я, пока забавен". 
      "Кто ж ты?" - "Я Русский и поэт. 
      Бегом бегу, лечу за славой, 
      Мне враг чужой рассудок здравый. 
      Для Русских прав мой толк кривой, 
      И в том клянусь моей сумой". 
      "Да кто же ты?" - "Жан-Жак я Русский. 
      Расин, и Юнг, и Локк я Русский, 
      Три драмы Русских сочинил 
      Для Русских; нет уж боле сил 
      Писать для Русских драмы слезны; 
      Труды мои все бесполезны! 
      Вина тому - разврат умов", - 
      Сказал - в реку! и был таков! 
      Тут Сафы русские печальны, 
      Как бабки наши повивальны, 
      Несли расплаканных детей. 
      Одна - прости бог эту даму! - 
      Несла уродливую драму, 
      Позор себе и для мужей, 
      У коих сочиняют жены. 
      "Вот мой Густав, герой влюбленный..." 
      "Ага! - судья певице сей, - 
      Названья этого довольно: 
      Сударыня! мне очень больно, 
      Что вы, забыв последний стыд, 
      Убили драмою Густава. 
      В реку, в реку!" О, жалкий вид! 
      О, тщетная поэтов слава! 
      Исчезла Сафо наших дней 
      С печальной драмою своей; 
      Потом и две другие дамы, 
      На дам живые эпиграммы, 
      Нырнули в глубь туманных вод. 
      "Кто ты?" - "Я - виноносный гений. 
      Поэмы три да сотню од, 
      Где всюду ночь, где всюду тени, 
      Где роща ржуща ружий ржот6
      Писал с заказу Глазунова 
      Всегда на срок... Что вижу я? 
      Здесь реет между вод ладья, 
      А там, в разрывах черна крова, 
      Урания - душа сих сфер 
      И все титаны ледовиты, 
      Прозрачной мантией покрыты, 
      Слезят!" - Иссякнул изувер 
      От взора грозныя Эгиды.       

      Один отец "Телемахиды" 
      Слова сии умел понять. 
      На том брегу реки забвенья 
      Стояли тени в изумленье 
      От речи сей: "Изволь купать 
      Себя и всех своих уродов", - 
      Сказал, не слушая доводов, 
      Угрюмый ада судия. 
      "Да всех поглотит вас струя!.." 
      Но вдруг на адский берег дикий 
      Призрак чудесный и великий 
      В огромном дедовском возке 
      Тихонько тянется к реке. 
      Наместо клячей запряженны, 
      Там люди в хомуты вложенны 
      И тянут кое-как, гужом! 
      За ним, как в осень трутни праздны, 
      Крылатым в воздухе полком 
      Летят толпою тени разны 
      И там и сям. По слову "Стой!" 
      Кивнула бледна тень главой 
      И вышла с кашлем из повозки. 
      "Кто ты? - спросил ее Минос, - 
      И кто сии?" На сей вопрос: 
      "Мы все с Невы поэты росски", - 
      Сказала тень. "Но кто сии 
      Несчастны, в клячей превращенны?" 
      "Сочлены юные мои, 
      Любовью к славе вдохновенны, 
      Они Пожарского поют 
      И тянут старца Гермогена; 
      Их мысль на небеса вперенна, 
      Слова ж из Библии берут; 
      Стихи их хоть немножко жестки, 
      Но истинно варяго-росски". 
      "Да кто ты сам?" - "Я также член; 
      Кургановым писать учен; 
      Известен стал не пустяками, 
      Терпеньем, потом и трудами; 
      Аз есмь зело славенофил", - 
      Сказал и пролог растворил.       

      При слове сем в блаженной сени 
      Поэтов приподнялись тени; 
      Певец любовныя езды 
      Осклабил взор усмешкой блудной7
      И рек: "О муж, умом не скудный! 
      Обретший редки красоты 
      И смысл в моей "Деидамии", 
      Се ты! се ты!.." - "Слова пустые", - 
      Угрюмый судия сказал 
      И в реку путь им показал. 
      К реке все двинулись толпою, 
      Ныряли всячески в водах; 
      Тот книжку потопил в струях, 
      Тот целу книжищу с собою. 
      Один, один славенофил, 
      И то повыбившись из сил, 
      За всю трудов своих громаду, 
      За твердый ум и за дела 
      Вкусил бессмертия награду. 
      Тут тень к Миносу подошла 
      Неряхой и в наряде странном, 
      В широком шлафроке издранном, 
      В пуху, с нечесаной главой, 
      С салфеткой, с книгой под рукой. 
      "Меня врасплох, - она сказала, - 
      В обед нарочно смерть застала, 
      Но с вами я опять готов 
      Еще хоть сызнова отведать 
      Вина и адских пирогов: 
      Теперь же час, друзья, обедать, 
      Я - вам знакомый, я - Крылов!"8   

      ____________________________       

      "Крылов, Крылов", - в одно вскричало 
      Собранье шумное духов, 
      И эхо глухо повторяло 
      Под сводом адским: "Здесь Крылов!" 
      "Садись сюда, приятель милый! 
      Здоров ли ты?" - "И так и сяк". 
      "Ну, что ж ты делал?" - "Все пустяк - 
      Тянул тихонько век унылый, 
      Пил, сладко ел, а боле спал. 
      Ну, вот, Минос, мои творенья, 
      С собой я очень мало взял: 
      Комедии, стихотворенья 
      Да басни, - все купай, купай!" 
      О, чудо! - всплыли все, и вскоре 
      Крылов, забыв житейско горе, 
      Пошел обедать прямо в рай.       

      Еще продлилось сновиденье, 
      Но ваше длится ли терпенье 
      Дослушать до конца его? 
      Болтать, друзья, неосторожно - 
      Другого и обидеть можно. 
      А боже упаси того! 

1809


1 "Моя муза, осмотрительная и осторожная, 
    Умеет, высмеивая поэта, не затронуть чести человека." Буало (фр.)
2 Полустишие, взятое из прекрасного сочинения Мерзлякова "Тень Кукова", которое никто не понимает.
3 Г. Мерзляков продолжал, как видно, Душеньку, если неудачно, то пространно. Амур у него на 70 страницах плачет.
4 Свидетельствуюсь московскими журналами.
Аглая, несчастная Грация, вовсе не дева, а журн<ал>кн. Шаликова
6 Этот стих слово в слово г Боброва, я ничего не хочу присваивать
7 В "Езде на остров любви" истолкована блудная усмешка
8 Он познакомился с духами через "Почту"

Ещё никто не проголосовал

Добавить комментарий