Батюшков Константин Николаевич.

Странствователь и домосед

Yandex.Share

 

                Объехав свет кругом, 
      Спокойный домосед, перед моим камином 
                Сижу и думаю о том, 
      Как трудно быть своих привычек властелином; 
      Как трудно век дожить на родине своей 
      Тому, кто в юности из края в край носился, 
      Все видел, все узнал - и что ж? из-за морей 
                Ни лучше, ни умней 
           Под кров домашний воротился: 
           Поклонник суетным мечтам, 
      Он осужден искать... чего - не знает сам! 
      О страннике таком скажу я повесть вам. 

      Два брата, Филалет и Клит, смиренно жили 
      В предместий Афин под кровлею одной; 
      В довольстве? Не скажу, но с бодрою душой 
      Встречали день и ночь спокойно проводили, 
      Затем что по трудах всегда приятен сон. 
      Вдруг умер дядя их, афинский Гарпагон, 
      И братья-бедняки - о радость! - получили 
      Не помню сколько мин монеты золотой 
      Да кучу серебра: сосуды и амфоры 
                Отделки мастерской. - 
      Наследственным добром свои насытя взоры, 
      Такие завели друг с другом разговоры: 
      "Как думаешь своей казной расположить? - 
                Клит спрашивал у брата, - 
                А я так дом хочу купить 
      И в нем тихохонько с женою век прожить 
                Под сенью отчего Пената. 
      Землицы уголок не будет лишний нам: 
      От детства я любил ходить за виноградом, 
                Возиться знаю с стадом 
      И детям я мой плуг в наследство передам; 
      А ты как думаешь?" - "О! я с тобой несходен; 
           Я пресмыкаться не способен 
                В толпе граждан простых 
                И с помощью наследства 
           Для дальних замыслов моих, 
      Благодаря богам, теперь имею средства!" - 
      "Чего же хочешь ты?" - "Я?., славен быть хочу". 
           - "Но чем?" - "Как чем? - умом, делами, 
           И красноречьем, и стихами, 
      И мало ль чем еще? Я в Мемфис полечу 
           Делиться мудростью с жрецами: 
      Зачем сей создан мир? Кто правит им и как? 
      Где кончится земля? Где гордый Нил родится? 
      Зачем под пеленой сокрыт Изиды зрак, 
      Зачем горящий Феб все к западу стремится? 
           Какое счастье, милый брат! 
      Я буду в мудрости соперник Пифагора! - 
      В Афинах обо мне тогда заговорят. 
      В Афинах? - что сказал! - от Нила до Босфора 
      Прославится твой брат, твой верный Филалет! 
           Какое счастье! десять лет 
      Я стану есть траву и нем как рыба буду; 
      Но красноречья дар, конечно, не забуду. 
      Ты знаешь, я всегда красноречив бывал 
           И площадь нашу посещал 
                Не даром. 
      Не стану я моим превозноситься даром, 
      Как наш Алкивиад, оратор слабых жен, 
           Или надутый Демосфен, 
      Кичася в пурпуре пред царскими послами. 
      Нет! нет! я каждого полезными речами 
      На площади градской намерен просвещать. 
      Ты сам, оставя плуг, придешь меня внимать, 
      С народом шумные восторги разделяя, 
      И слезы радости под мантией скрывая, 
      Красноречивейшим из греков называть, 
      Ты обоймешь меня дрожащею рукою, 
      Когда... поверишь ли? Гликерия сама 
                На площади с толпою 
      Меня провозгласит оракулом ума, 
      Ума и, может быть, любезности... конечно, 
                Любезностью сердечной 
      Я буду нравиться и в сорок лет еще. 
      Тогда афиняне забудут Демосфена. 
                И Кратеса в плаще, 
                И бочку шута Диогена, 
      Которую, смотри... он катит мимо нас!" 
                "Прощай же, братец, в добрый час! 
      Счастливого пути к премудрости желаю, - 
                Клит молвил краснобаю. - 
      Я вижу, нам тебя ничем не удержать!" - 
      Вздохнул, пожал плечьми и к городу опять 
      Пошел - домашний быт и домик снаряжать.- 
                А Филалет? - К Пирею, 
      Чтоб судно тирское застать 
      И в Мемфис полететь с румяною зарею. 
      Признаться, он вздохнул, начавши Одиссею.., 
      Но кто не пожалел об отческой земле, 
           Надолго расставаясь с нею? 
                Семь дней на корабле, 
                     Зевая, 
                Проказник наш сидел 
                И на море глядел, 
      От скуки сам с собой вполголос рассуждая: 
      "Да где ж Тритоны все? где стаи Нереид? 
      Где скрылися они с толпой Океанид? 
                Я ни одной не вижу в море!" 
      И не увидел их. Но ветер свежий вскоре 
           В Египет странника принес; 
      Уже он в Мемфисе, в обители чудес; 
      Уже в святилище премудрости вступает, 
      Как мумия сидит среди бород седых 
                И десять дней зевает 
                За поученьем их 
           О жертвах каменной Изиде, 
      Об Аписе-быке иль грозном Озириде, 
      О псах Анубиса, о чесноке святом, 
           Усердно славимом на Ниле, 
           О кровожадном крокодиле 
                И... о коте большом!.. 
      "Какие глупости! какое заблужденье! 
      Клянуся Поллуксом! нет слушать боле сил!" 
      Грек молвил, потеряв и важность и терпенье, 
           С скамьи как бешеный вскочил 
      И псу священному - о, ужас! - наступил 
                На божескую лапу... 
           Скорее в руки посох, шляпу, 
           Скорей из Мемфиса бежать 
           От гнева старцев разъяренных, 
      От крокодилов, псов и луковиц священных, 
           И между греков просвещенных 
           Любезной мудрости искать. 
      На первом корабле он полетел в Кротону. 
      В Кротоне бьет челом смиренно Агатону, 
           Мудрейшему из мудрецов, 
      Жестокому врагу и мяса и бобов 
      (Их в гневе Пифагор, его учитель славный, 
           Проклятьем страшным поразил, 
      Затем что у него желудок неисправный 
           Бобов и мяса не варил). 
      "Ты мудрости ко мне, мой сын, пришел учиться? - 
           У грека старец вопросил 
      С усмешкой хитрою. - Итак, прошу садиться 
      И слушать пенье Сфер: ты слышишь?" - "Ничего!" 
           "А видишь ли в девятом мире 
           Духов, летающих в эфире?" 
                "И менее того!" 
           "Увидишь, попостись ты года три, четыре, 
           Да лет с десяток помолчи; 
      Тогда, мой сын, тогда обнимешь бренным взором 
           Все тайной мудрости лучи; 
      Обнимешь, я тебе клянуся Пифагором..." 
                     "Согласен, так и быть!" 
      Но греку шутка ли и день не говорить? 
      А десять лет молчать, молчать да все поститься - 
                Зачем? чтоб мудрецом, 
      С морщинным от поста и мудрости челом, 
                В Афины возвратиться? 
                     О нет! 
      Чрез сутки возопил голодный Филалет: 
                "Юпитер дал мне ум с рассудком 
      Не для того, чтоб я ходил с пустым желудком; 
      Я мудрости такой покорнейший слуга; 
      Прощайте ж навсегда Кротонски берега!" 
           Сказал и к Этне путь направил; 
      За делом! чтоб на ней узнать, зачем и как 
                Изношенный башмак 
      Философ Эмпедокл пред смертью там оставил. 
                Узнал - и с вестью сей 
                Он в Грецию скорей 
      С усталой от забот и праздности душою. 
                Повсюду гость среди людей, 
                Везде за трапезой чужою 
                     Наш странник обходил 
                Поля, селения и грады, 
                Но счастия не находил 
                Под небом счастливым Эллады. 
      Спеша из края в край, он игры посещал, 
                Забавы, зрелища, ристанья, 
                     И даже прорицанья 
                     Без веры вопрошал; 
      Но хижину отцов нередко вспоминал, 
      В ненастье по лесам бродя с своей клюкою, 
      Как червем, тайною снедаемый тоскою. 
                     Притом же кошелек 
                     У грека стал легок; 
      А ночью, как он шел через Лаконски горы, 
                     Отбили у него 
                     И остальное воры. 
      Счастлив еще, что жизнь не отняли его! 
      "Но жизнь без денег что? - мученье нестерпимо!
                     Так думал Филалет, 
      Тащась полунагой в степи необозримой. 
                     Три раза солнца свет 
                     Сменялся мраком ночи, 
                Но странника не зрели очи 
      Ни жила, ни стези: повсюду степь и степь 
                Да гор в дали туманной цепь, 
      Илотов и воров ужасные жилища. 
                Что делать в горе! что начать! 
                     Придется умирать 
      В пустыне одному, без помощи, без пищи. 
                     "Нет, боги, нет! - 
      Терзая грудь, вопил несчастный Филалет, - 
                     Я знаю, как покинуть свет! 
                     Не стану голодом томиться!" 
      И меж кустов реку завидя вдалеке, 
                     Он бросился к реке - 
                          Топиться! 
                "Что, что ты делаешь, слепец?" - 
      Несчастному вскричал скептический мудрец, 
                     Памфил седобородый, 
      Который над водой, любуяся природой, 
           Один с клюкой тихонько брел 
           И, к счастью, странника нашел 
           На крае гибельной напасти. 
      "Топиться хочешь ты? 
      Согласен; но сперва 
      Поведай мне, твоя спокойна ль голова? 
      Рассудок ли тебя влечет в реку иль страсти? 
      Рассудок: но его что нам вещает глас? 
           Что жизнь и смерть равны для нас. 
           Равны - так незачем топиться. 
      Дай руку мне, мой сын, и не стыдись учиться 
      У старца, чей мудрец здесь может быть счастлив". 
      Кто жить советует - всегда красноречив: 
           И наш герой остался жив. 
      В расселинах скалы, висящей над водою, 
      В тени приветливой смоковниц и олив, 
      Построен был шалаш Памфиловой рукою, 
                Где старец десять лет 
           Провел в молчании глубоком 
      И в вечность проницал своим орлиным оком, 
                Забыв людей и свет. 
           Вот там-то ужин иль обед 
                Простой, но очень здравый, 
                Находит Филалет: 
           Орехи, желуди и травы, 
      Большой сосуд воды, и только. 
      Боже мой! Как сладостно искать для трапезы такой 
           В утехах мудрости приправы! 
      Итак, в том дива нет, что с путником Памфил 
      Об атараксии тотчас заговорил. 
      "Все призрак! - под конец хозяин заключил: - 
                Богатство, честь и власти, 
      Болезнь и нищета, несчастия и страсти, 
                И я, и ты, и целый свет, - 
                Все призрак!" - "Сновиденье!" - 
      Со вздохом повторял унылый Филалет; 
           Но, глядя на сухой обед, 
      Вскричал: "Я голоден!" - 
      "И это заблужденье, 
      Все грубых чувств обман; не сомневайся в том". - 
      Неделю попостясь с брадатым мудрецом, 
      Наш призрак Филалет решился из пустыни 
                Отправиться в Афины. 
      Пора, пора блеснуть на площади умом! 
                Пора с философом расстаться, 
                Который нас недаром научил, 
                Как жить и в жизни сомневаться. 
                Услужливый Памфил 
      Монет с десяток сам бродяге предложил, 
      Котомкой с желудьми сушеными ссудил 
           И в час румяного рассвета 
      Сам вывел по тропам излучистым Тайгета 
           На путь афинский Филалета. 
      Вот странник наш идет и день и ночь один; 
                Проходит Арголиду, 
                Коринф и Мегариду; 
      Вот - Аттика, и вот - дым сладостный Афин, 
      Керамик с рощами... предместия начало... 
      Там... воды Иллиса!.. В нем сердце задрожало: 
      Он грек, то мудрено ль, что родину любил, 
      Что землю целовал с горячими слезами, 
      В восторге, вне себя, с деревьями, с домами 
                Заговорил!.. 
      Я сам, друзья мои, дань сердца заплатил, 
           Когда, волненьями судьбины 
      В отчизну брошенный из дальних стран чужбины, 
      Увидел наконец Адмиралтейский шпиц, 
      Шонтанку, этот дом... и столько милых лиц, 
      Для сердца моего единственных на свете! 
      Я сам... Но дело все теперь о Филалете, 
      Который, опершись на кафедру, стоит 
                И ждет опять денницы 
      На милой площади Аттической столицы. 
           Заметьте, милые друзья, 
      Что греки снаряжать тогда войну хотели, 
           С каким царем, не помню я, 
      Но знаю только то, что риторы гремели, 
           Предвестники народных бед. 
      Так речью их сразить желая, 
      Филалет Всех раньше на помост погибельный взмостился 
           И вот блеснул Авроры свет, 
           А с ним и шум дневной родился. 
                Народ зашевелился. 
      В Афинах, как везде, час утра - час сует, 
      На площадь побежал ремесленник, поэт, 
      Поденщик, говорун, с товарами купчина, 
                Софист, архонт и Фрина 
           С толпой невольниц и Сирен, 
      И бочку прикатил насмешник Диоген; 
      На площадь всяк идет для дела и без дела; 
           Нахлынули - вся площадь закипела. 
      Вы помните, бульвар кипел в Париже так 
           Народа праздными толпами, 
      Когда по нем летал с нагайкою козак 
      Иль северный Амур с колчаном и стрелами. 
      Так точно весь народ толпился и жужжал 
           Перед ораторским амвоном. 
      Знак подан. Начинай! 
      Рой шумный замолчал. 
      И ритор возвестил высокопарным тоном, 
                Что Аттике война 
                Погибельна, вредна; 
           Потом - велеречиво, ясно 
      По пальцам доказал, что в мире быть... опасно. 
      "Что ж делать?" - закричал с досадою народ. 
           "Что делать?.. - сомневаться. 
      Сомненье мудрости есть самый зрелый плод. 
      Я вам советую, граждане, колебаться - 
           И не мириться, и не драться!.." 
           Народ всегда нетерпелив. 
      Сперва наш краснобай услышал легкий ропот, 
      Шушуканье, а там поближе громкий хохот, 
      А там... Но он стоит уже ни мертв ни жив, 
           Разинув рот, потупив взгляды, 
      Мертвее во сто раз, чем мертвецы баллады. 
                Еще проходит миг - 
      Ну что же? продолжай!" -   Оратор все ни слова: 
                От страха где язык! 
      Зато какой в толпе поднялся страшный крик! 
                Какая туча там готова! 
      На кафедру летит град яблоков и фиг, 
                И камни уж свистят над жертвой... 
      И жалкий Филалет, избитый, полумертвой, 
      С ступени на ступень в отчаянье летит 
      И падает без чувств под верную защиту 
           В объятия отверсты... к Клиту! 
      Итак, тщеславного спасает бедный Клит, 
           Простяк, неграмотный, презренный, 
      В Афинах дни влачить без славы осужденный! 
           Он, он, прижав его к груди, 
      Нахальных крикунов толкает на пути, 
           Одним грозит, у тех пощады просит 
      И брата своего, как старика Эней, 
           К порогу хижины своей 
                На раменах доносит. 
      Как брата в хижине лелеет добрый Клит! 
      Не сводит глаз с него, с ним сладко говорит 
                С простым, но сильным чувством. 
      Пред дружбой ничего и Гиппократ с искусством! 
      В три дни страдалец наш оправился и встал, 
      И брату кинулся на шею со слезами; 
                А брат гостей назвал 
      И жертву воскурил пред отчими богами. 
      Весь домик в суетах! Жена и рой детей, 
                Веселых, резвых и пригожих, 
                Во всем на мать свою похожих, 
      На пиршество несут для радостных гостей, 
      Простой, но щедрый дар наследственных полей, 
      Румяное вино, янтарный мед Гимета, - 
      И чаша поднялась за здравье Филалета! 
      "Пей, ешь и веселись, нежданный сердца гость!" - 
      Все гости заодно с хозяином вскричали. 
      И что же? Филалет, забыв народа злость, 
                Беды, проказы и печали, 
      За чашей круговой опять заговорил 
      В восторге о тебе, великолепный Нил! 
                А дней через пяток, не боле, 
      Наскуча видеть все одно и то же поле, 
                Все те же лица всякой день, 
      Наш грек, - поверите ль? - как в клетке стосковался. 
      Он начал по лесам прогуливать уж лень, 
                На горы ближние взбирался, 
                Бродил всю ночь, весь день шатался; 
      Потом Афины стал тихонько посещать, 
                На милой площади опять 
                          Зевать, 
      С софистами о том, об этом толковать; 
      Потом... проведав он от старых грамотеев, 
                Что в мире есть страна, 
           Где вечно царствует весна, 
      За розами побрел - в снега Гипербореев. 
      Напрасно Клит с женой ему кричали вслед 
                С домашнего порога: 
      "Брат, милый, воротись, мы просим, ради бога! 
      Чего тебе искать в чужбине? новых бед? 
      Откройся, что тебе в отечестве немило? 
      Иль дружество тебя, жестокий, огорчило? 
      Останься, милый брат, останься, Филалет!" 

      Напрасные слова - Чудак не воротился - 
                Рукой махнул... и скрылся. 

1814-1815

Ещё никто не проголосовал

Добавить комментарий