Батюшков Константин Николаевич.

Путешествие в замок Сирей.

Письмо из Франции к г. Д<ашкову>

Yandex.Share

     Из деревни Болонь, лежащей близ города Шомона, я поскакал верхом в Сонкур, где ожидали меня б<арон> Де Д<амас> и г. П<исарев>-, с которыми накануне уговорился я посетить замок Сирей и поклониться теням Вольтера и его приятельницы. В окрестностях Сирея назначены были квартиры нашему отряду; полки тянулись по дороге, и мы их опередили в ближнем селении. Сначала погода нам вовсе не благоприятствовала: холодный и резкий ветер наносил снег и дождь; наконец небо прояснилось, и солнце осветило прекрасные долины, рощи и горы. Мы проехали чрез местечко Виньори, где заметили развалины весьма древнего замка на высоком утесе, который господствует над селением и близлежащими долинами.       

      Em bethurmtes Schloss, voll Majestat, 
      Auf des Berges Felsenshrn erhoht!1

      "Кому принадлежит этот замок?" - спросил я у старика, сидящего на пороге сельского домика, тесно примыкающего к развалинам. "Какой-то старой дворянке", - отвечал он, приподняв красный колпак, старый, изношенный, и который, конечно, играл большую роль в бурные годы революции. Это замечание я сделал мимоходом и продолжал вопросы: "Когда построен замок?" - "Во время Шампанских графов, сказывал мне покойный дед2. Храбрые рыцари искали здесь убежища от народных возмущений и укрепили замок башнями, рвами, палисадами. Время и революция все разрушили. Здесь не одна была революция, господин офицер! не одна революция! Я на веку моем пережил одну; тяжелые времена... не лучше нынешних. Посадили дерево вольности... я сам имел честь садить его, вот там, на зеленом лугу... Разорили храмы божий... у меня рука не поднималась на злое!.. Но чем же это все кончилось? Дерево срубили, а надписи на паперти церковной: вольность, братство или смерть - мелом забелили. Чего я не насмотрелся в жизни? и неприятелей на родине моей увидел, и с офицером казачьим теперь разговариваю! Чудеса! По совести чудеса!" - "Ты разорился от войны, добрый старичок?" - "Много пострадал, а бедные соседи еще более. Мы все желаем мира". - "О! мы знаем это: но император ваш не желает". - "Прямой корсиканец! Знаете ли, что он объявил нам?" - Здесь старик покачал головою, посмотрел на меня пристально, и - конечно от робости - заикнулся. - "Говори, говори!" - "Охотно, если прикажете. Император... (это было сказано важным и торжественным голосом) император объявил нам, что он не хочет трактовать о мире с пленными; ибо он почитает вас в плену. Он нарочно завел вас сюда, чтобы истребить до последнего человека: это была военная хитрость, понимаете ли? военная хитрость, не что иное... Но вы смеетесь... и нам это смешно показалось, так смешно, что мы префекта, приехавшего сюда с этим объявлением, камнями и грязью закидали. II s'en souviendra!..3 Но вам пора догонять товарищей. - Добрый путь, господин офицер!" 

      Размышляя о странном характере французов, которые смеются и плачут, режут ближних, как разбойники, и дают себя резать, как агнцы, я догнал моих товарищей. 

      Час от часу дорога становилась приятнее: холмы, одетые виноградником и плодоносными деревьями, между коими мелькали приятные сельские домики, напоминали нам Саксонию, благословенные долины Дрездена, места очаровательные! Разговаривая с товарищами и любуясь красотою видов, мы неприметно проехали несколько миль; каждый замок, каждое местечко мы принимали за Сирей и смеялись своей ошибке. Наконец, поворотя вправо с большой дороги, вдоль по речке Блез, мы увидели жилище славной нимфы Сирейской, которой одно имя рождает столько приятных воспоминаний... 

      Во ста шагах от селения возвышается замок на высоком уступе; кругом - рощи и кустарники. Все просто, но природа все украсила. 

      К замку примыкает английский сад и несколько тенистых аллей, к которым никогда не прикасались ножницы, даже в те времена, когда безжалостный Ленотр остригал боскеты Версальские, когда последний провин-цияльный дворянин рассаживал по шнуру смиренные акации и овощи в своем огороде. Вольтер, говоря о замке Сирейском, описывая красоты его окрестностей - кажется, в письме к королю Прусскому, - прибавляет:       

      Тгор d'art me revoke et m'ennuie: 
      I aime mieux ces fastes forets!4

      Эти леса и поныне украшают Сирей своею дикостию. Замок сохранил древнюю наружность; можно отличить новые пристройки и балконы. Они принадлежат к Вольтерову времени. На крутой кровле (a la Mansarde) я заметил некоторые украшения и высокие продолговатые трубы, обложенные лепными изображениями, похожие на трубы замка Pont-sur-Seine, принадлежащего Летиции, матери Наполеона. Мы вошли в Сирей и удивились обширным залам, убранным в новейшем вкусе. Наружность того не обещала. 

      Замок принадлежит г-же де Семиан, женщине весьма умной, некогда прекрасной. Он был разграблен в революцию и после того времени все строение возобновлено5. К сожалению, мы нашли мало следов прежней обладательницы и ее славного друга, который, как говорит Лебрюн, утомил стогласную Славу. 

      В столовой несколько картин, изображающих зверей и охоту Эта живопись, довольно приятная, существовала уже при маркизе, и мы смотрели на нее с большим удовольствием. Пройдя несколько покоев, в правом флигеле замка нам отворили дверь в залу Вольтерову. 

      Здесь мы нашли большой мраморный камин, тот самый, который согревал Вольтера; несколько новых мебелей: клавесин, маленький ортан и два комода. Окны до полу. Две круглые стеклянные двери в сад: одна из них украшена надписями, на камне высеченными. На фронтоне мы прочитали Вергилиев стих - Deus nobis haec otia fecit6 из первой эклоги; на косяке несколько стихов из Попе, которого Вольтер всегда любил, и наконец:       

      Azile des beaux arts, solitude ou mon coeur 
      Est toujours occupe dans une paix profonde, 
      С'est vous que donnez le bonheur, 
      Que proraettait en vain le monde7 -       

      стихи, написанные Вольтером в счастливую минуту наслаждения душевного, в глазах божественной Эмилии, единственной женщины, которую он любил наравне со славою, которой он был обязан всем и которая достойно гордилась дружбою творца Заиры8. Из окон сей залы видны ближние деревни и два ряда холмов, заключающих прелестную долину, по которой извивается речка Блез. 

      В глубоком молчании и я, и товарищи долго любовались приятным видом отдаленных гор, на которых потухали лучи вечернего солнца. Может быть, совершенная тишина, царствующая вокруг замка, печальное спокойствие зимнего вечера, зелень, кое-где одетая снегом, высокие сосны и древние кедры, осеняющие балкон густыми наклоненными ветвями и едва колеблемые дыханием вечернего ветра, наконец, сладкие воспоминания о жителях Сирея, которых имена принадлежат истории, которых имена от детства нам были драгоценны, - погрузили нас в тихую задумчивость. 

      "Здесь Фернейский мудрец, - так воскликнул г. Р-н, житель Сирея, прервав наше молчание, - здесь славнейший муж своего века, чудесный, единственный, который, как говорят, вырезывал на меди для потомства9, который все знал, все сказал10, который имел доброе, редкое сердце, ум гибкий, обширный, блестящий, способный на все, и, наконец, характер вовсе не сообразный ни с умом его, ни с сердцем, - здесь он жил, сей Протей ума человеческого; здесь во цвете лет своих наслаждался он уединением и свободою, которым знал цену, и долго не покидал их для коронованной Сирены, для рукоплесканий и для прихожей г-жи Помпадур. Странный человек! Он многое предвидел, многое предсказал в политике; но мог ли он предвидеть, что несколько десятков лет спустя вы придете в замок Эмилии с оружием в руках, с толпою жителей берегов Волги и людей, пиющих воды Сибирские; и что там, где маркиза прекрасною рукою поливала мак, розы и лилеи, кормила голубей ячменем, - вот у этой самой голубятни, - что там, где она любила отдыхать под тенью древних кедров, у входа в Заирину аллею11, где Вольтер у ног ее в восторге читал первые стихи бессмертной трагедии и искал похвал и одобрения в голубых глазах своей Урании, в божественной ее улыбке, там, милостивые государи, там вы расставите часовых с ужасными усами, гренадер и Козаков, которые приводят в трепет всю Францию?.." - Мы засмеялись словам г. Р-на, и он продолжал, понизив немного свой голос: "Здесь долгое время был счастлив Вольтер в объятиях муз и попечительной дружбы. Там, где я обитаю, земной рай, писал он к приятелю своему Терио. - Немудрено! Представьте себе лучшее общество, ученейших людей во Франции, придворных, остроумных поэтов - таких, например, как С. Ламбер, который умел соединять любезность с глубокими сведениями, философию с людскостию; и в кругу таких людей - маркизу, которая умела все одушевить своим присутствием, всему давала неизъяснимую прелесть: и вы будете иметь понятие о земном рае Вольтера. - "Она чудо во Франции!" - говорил Вольтер12. - Ум необыкновенный, лице прекрасное, душа ангела, откровенность ребенка и ученость глубокая - все было очаровательно в этой волшебнице! Она, вопреки г-же Жанлис, вопреки журналисту Жоффруа и всем врагам философии, была достойна и пламенной любви С. Ламбера, и дружбы Вольтера, и славы века своего. Здесь маркиза кончила жизнь свою, на лоне дружества. Все жители плакали о ней, как о нежной, попечительной матери. У бедных память в сердце: они еще благословляли прах ее, когда литераторы наши начали возмущать его спокойствие клеветами и постыдным ругательством. Но Вольтер был неутешен. Вы помните его письмо, в котором он из Бар-Сюр-Оба уведомляет о болезни и потом о смерти маркизы. Беспорядок этого письма доказывал его глубокую горесть. И мог ли он не сожалеть об утрате единственной женщины, о которой и вы, иностранцы - неприятели - говорите с любовию, с уважением!" 

      Наш учтивый путеводитель продолжал бы более речь свою, если бы не позвали к обеду. 

      Столовая была украшена русскими знаменами... Но мы утешили пугливые тени сирейской нимфы и ее друга, прочитав несколько стихов из "Альзиры". 

      Таким образом примирились мы с Пенатами замка и с некоторою гордостию, простительною воинам, в тех покоях, где Вольтер написал лучшие свои стихи, мы читали с восхищением оды певца Фелицы и бессмертного Ломоносова, в которых вдохновенные лирики славят чудесное величие России, любовь к отечеству сынов ее и славу меча русского.       

      С est du Nord a present gue nous vient la lumiere,13 
      От Севера теперь сияет свет наук.       

      Обед продолжался долго. Вечер застал нас, как героев древнего Омера, с чашею в руках и в сладких разговорах, основанных на откровенности сердечной, известных более добродушным воинам, нежели вам, жителям столицы и блестящего большого света. 

      Но мы еще воспользовались сумерками: обошли нижнее жилье замка, где живет г-жа де Семиан; осмотрели ее библиотеку, - прекрасный и строгий выбор лучших писателей, составляющих любимое чтение сей умной женщины, достойной племянницы г-жи дю Шатле: любезность, ум и красота наследственны в этом семействе. Есть другая библиотека в нижнем этаже; она, кажется, предоставлена гостям. Древнее собрание книг, важное по многим отношениям, совершенно расхищено в революцию. Вольтеровых книг и не было в замке со времени его отъезда; по смерти маркизы он увез с собою книги, ему принадлежавшие, и некоторые рукописи. "Надобно ехать в Ферней, - говорил г. Р-н, - там, может быть, находятся сии драгоценности". - "Надобно ехать в Петербург, - заметил справедливо г. П<исарев>; - в Эрмитаже и рукописи, и библиотека Фернейские". 

      Стужа увеличилась с наступлением ночи. - В Вольте-ровой галерее мы развели большой огонь, который не мог нас согреть совершенно. Перед нами на столе лежали все Вольтеровы сочинения, и мы читали с большим удовольствием некоторые места его переписки, в которых он говорит о г-же дю Шатле. В шуме военном приятно отдохнуть мыслями на предмете, столь любви достойном. - Глубокая ночь застала нас в разговорах о протекшем веке, о великой Екатерине, лучшем его украшении, о ссоре короля Прусского с своим камергером и пр., у того самого камина, на том самом месте, где Вольтер сочинял свои послания к славным современникам и те бессмертные стихи, для которых единственно простит его памяти справедливо раздраженное потомство. - Г. П<исарев> был в восхищении. - Наконец, надобно было расстаться и думать о постеле. Мне отвели комнату в верхнем жилье, весьма покойную, но где с трудом можно было развести огонь. Старый ключник объявил мне, что в этом покое обыкновенно живет г. Монтескьу, родственник хозяйки, весьма умный и благосклонный человек; и что он, ключник, радуется тому, что мне досталась его спальня. - "Vous avez 1'air d'un bon enfant, mon officier"14, - продолжал он, дружелюбно ударив меня по плечу. Прекрасно; но от его учтивостей комната мне не показалась теплее. Во всю ночь я раскладывал огонь, проклинал французские камины и только на рассвете заснул железным сном, позабыв и Вольтера, и маркизу, и войну, и всю Францию. 

      Проснувшись довольно поздно, подхожу к окну и с горестью смотрю на окрестность, покрытую снегом. 

      Я не могу изъяснить того чувства, с которым, стоя у окна, высчитывал я все перемены, случившиеся в замке. Сердце мое сжалось. Все, что было приятно моим взорам накануне, - и луга, и рощи, и речка, близ текущая по долине между веселых холмов, украшенных садами, виноградником и сельскими хижинами, - все нахмурилось, все уныло. Ветер шумит в кедровой роще, в темной аллее Заириной и клубит сухие листья вокруг цветников, истоптанных лошадьми и обезображенных снегом и грязью. В замке, напротив того, тишина глубокая. В камине пылают два дубовых корня и приглашают меня к огню. На столе лежат письма Вольтеровы, из сего замка писанные. В них все напоминает о временах прошедших, о людях, которые все исчезли с лица земного с своими страстями, с предрассудками, с надеждами и с печалями, неразлучными спутницами бедного человечества. К чему столько шуму, столько беспокойства? к чему эта жажда славы и почестей? - спрашиваю себя и страшусь найти ответ в собственном моем сердце.            

      На другой день      

      Ввечеру я простился с товарищами, как будто предчувствуя, что их долго, долго не увижу. Печален       

      Come navigante 
      Ch a detto a dolci amici addio15. -       

      На дворе ожидал меня козак с верховою лошадью. "Поздно мы пустились в путь!" - сказал он, как мертвец в балладе. - Что нужды? - отвечал я, - дорога известна. Притом же...       

      Вот и месяц величавой 
      Встал над тихою дубравой.       

      Топот конских ног раздался по мостовой обширного двора. Мы удалились от замка... Между тем ночь становилась темнее и темнее. С трудом находили мы дорогу, пробирались по высоким горам дремучим лесом в виду древнего замка Виньори, где австрийцы расположились биваками посреди лошадей и высоких фур в различных положениях, достойных кисти Орловского. Одни спокойно спали на соломе, которая начинала загораться; другие распевали тирольские и богемские песни вокруг пылающего пня, который осыпал их искрами при малейшем дуновении ветра; другие оборачивали вертел с большою частью барана, в ожидании товарищей, которые толпились вокруг маркитанта, разливающего им вино и водку. Одеяние и лица их еще страшнее казались, освещенные пламенем бивака, и напоминали мне Валленштейнов лагерь, описанный Шиллером, или "Сбиров" Сальватора Розы. - Из Виньори мы поворотили вправо по дороге, проложенной по лесу. Поднялась страшная буря: конь мой от страху останавливался, ибо вдали раздавался вой волков, на который собаки в ближних селениях отвечали протяжным лаем... 

      Вот, скажете вы, прекрасное предисловие к рыцарскому похождению! Бога ради, сбейся с пути своего, избавь какую-нибудь красавицу от разбойников или заезжай в древний замок. Хозяин его, старый дворянин, роялист, если тебе угодно, примет тебя как странника, угостит в зале Трубадуров, украшенной фамильными гербами, ржавыми панцирями, мечами и шлемами; хозяйка осыплет тебя ласками, станет расспрашивать о родине твоей, будет выхвалять дочь свою, прелестную томную Агнесу, которая, потупя глаза, покраснеет, как роза, - а за десертом, в угождение родителям, запоет древний романс о древнем рыцаре, который в бурную ночь нашел пристанище у неверных... - и проч. и проч. и проч. - Напрасно, милый друг! Со мной ничего подобного не случилось. Не стану следовать похвальной привычке путешественников, не стану украшать истину вымыслами, а скажу просто, что, не желая ночевать на дороге с волками, я пришпорил моего коня и благополучно возвратился в деревню Болонь, откуда пишу эти строки в сладостной надежде, что они напомнят вам о странствующем приятеле. - Сказан поход - вдали слышны выстрелы. - Простите!       

      26 февраля, 1814. 


1 Многобашенный замок, полный величия,
        Подымается на скалистом склоне горы (нем.)

2 Французы и теперь мало заботятся о древних памятниках. - Развалины, временем сделанные, - ничего в сравнении с опустошениями революции: бурные времена прошли, но невежество или корыстолюбие самое варварское пережили и революцию. Один путешественник, который недавно объехал всю полуденную Францию, уверял меня, что целые замки продаются на своз, и таким образом вдруг уничтожаются драгоценные исторические памятники. Напрасно правительство хотело остановить сии святотатства; ничто не помогало, ибо для нынешних французов ничего нет ни священного, ни святого, - кроме денег, разумеется. Какая разница с немцами! В Германии вы узнаете от крестьянина множество исторических подробностей о малейшем остатке древнего замка или готической церкви. Все рейнские развалины описаны с возможною историческою точностию учеными путешественниками и художниками, и сии описания вы нередко увидите в хижине рыбака или земледельца. Притом же немцы издавна любят все сохранять, а французы разрушать: верный знак, с одной стороны - доброго сердца, уважения к законам, к нравам и обычаям предков; а с другой стороны - легкомыслия, суетности и жестокого презрения ко всему, что не может насытить корыстолюбия, отца пороков.

3 Он об этом вспомнит! (фр.)

4 Избыток искусства меня возмущает и надоедает мне: Я предпочитаю эти обширные леса (фр.)

5 По отступлении русских Сирей был снова разграблен французами за то именно, что русские варвары его пощадили

6 Бог нам предоставил этот досуг (лат.)

7 Убежище искусств, одиночество, где мое сердце
       Всегда занято в глубоком покое,
       Это вы даете счастье,
       Которое напрасно обещает свет (фр.)

8 Напрасно мы искали в саду мраморного Амура, который некогда стоял под балконом, с надписью из Антологии "Qui que tu sois voici ton maitre" <Кто бы ты ни был, вот твой властелин (фр )> и пр., которую перевел г. Дмитриев:
                           "Кто б ни был ты, пади пред ним
                           Был, есть иль будет он владыкою твоим"

9 Qui gravait pour la posterite - выражение Паллисота, если не ошибаюсь.

10 Qui a tout dit - Шатобриан, говоря о Вольтере.

11 И до сих пор одна аллея называется Заириною. Там сочинял Вольтер свою трагедию.

12 Madame du Chatelet sera comptee au rang des choses qu'il faut voir en France, parmi celles, qu'on у regrettera toujours", - писал Вольтер Кайзерлингу. <Мадам дю Шатле будет причислена к разряду вещей, которые надо видеть во Франции, среди тех, о которых будут всегда сожалеть (фр.)>

13 С Севера теперь к нам приходит свет (фр.)

14 "У вас вид доброго малого, мой офицер" (фр.)

15 Как мореплаватель,
         Который сказал милым друзьям "прости" (ит.)

Ещё никто не проголосовал

Добавить комментарий